Магнолия в твоём саду. Часть 1

Порой зов-камень или лупа со-ли-нар, что значит «глаз-насквозь», напоминали о себе облачками тумана, едва заметного для слабых глаз Томаса.

— Призрачная мышь? Любопытно.

Лопатки у кота заходили ходуном, хвост метнулся из стороны в сторону, зад приподнялся…

— Не смей, Грум!

Кот замер, насторожив уши.

— Ты ходил сегодня за завесу? — строго спросил Томас. — Небось, сам же притащил на хвосте!

В один миг иллюзорный кот сгинул, и Грум предстал в своём истинном обличье: старик, белый, как лунь, в долгополом одеянии с рукавами до пола.

— У меня нет хвоста!

В рукавах на положенной высоте имелись прорези, но домовой иногда баловался, удлиняя руки в несколько раз и придавая им нечеловеческую гибкость. Вот и сейчас его правая рука змеёй выскользнула из рукава и метнулась под стол. Пятнышко порхнуло в воздух, обернувшись клочком кисеи, по которой пробегали едва уловимые переливы. Интересно…

Томас отрастил собственную магическую руку и отвесил Груму чувствительный подзатыльник.

— Кому сказано, не смей! Раз уж ты привёл к нам гостя, давай с ним познакомимся.

Кисейный лоскуток, почти невидимый на фоне окна, безжизненно дрейфовал к тяжёлой портьере, но когда Томас протянул руку, птичкой взвился под потолок.

— Не бойся, дружок, я тебя не обижу. Ты, наверное, голоден?

Томас не был уверен, что правильно угадал природу незваного гостя. Возможно, это лишь обрывок распавшейся сущности, и в нём нет ни крупицы разума. Но при слове «голоден» края лоскутка отчётливо затрепетали, он немного снизился и завис в ожидании.

В углу, за фикусом, стояла миска с молоком. Домашние привидения не нуждаются в пище для поддержания сил, в отличие от некоторых их собратьев иной природы и внутреннего устройства, но могут иметь любимое лакомство. Грум пил молоко исключительно для удовольствия и душевной уравновешенности. Ещё он питал слабость к символике чисел, и каждое утро Томас расставлял по дому семь глиняных мисок.

Не стоило потакать капризному, глупому и проказливому созданию, но Грум был единственным компаньоном в одинокой жизни Томаса, и старый книжник баловал его, как иные балуют котят или болонок.

— Не тронь! Моё! — взвыл домовой, когда Томас взял миску в руки.

Облик Грума потерял устойчивость. Сейчас расстелется по кабинету белёсым туманом, заполнит собой стол, шкафы, оконные проёмы, заберётся под портьеры, под диваны и начнёт буянить. Тогда разбитым черепом и чернильным пятном на ковре не отделаешься.

— Стыдись, — сказал ему Томас.