Двое на дороге

Посмотришь на неё, вдумаешься, представишь размах – трепет душу охватывает. Чудовищная штука… И однако красива, сил нет! Настоящая красота. Страшная красота, нечеловеческая.

– Ну ты даёшь, мыслитель! – Пузырь облегчённо хохотнул и выразительно похлопал себя ладонью по макушке. Смысл жеста был кристально ясен. – Сияния никогда не видел, что ли?

Оборвыш улыбнулся.

– В том-то и странность. Каждый день от него прячусь под деревьями, а вот красоту его понял только сейчас. Как раз в то время, когда ты перемешивал меня с дорожной пылью.

– Нашёл чем восхищаться! – выплюнул Пузырь. – Вместо того, чтобы торчать в лесу, я бы уже успел дотащить повозку до следующий деревни! А ты говоришь… Ты выйди, выйди из тени, пройдись-ка по дороге, полюбуйся на свою красоту! А потом у тебя волосы повылазят и зубы повыпадают. Твоё замечательное сияние людей губит, путники от него разбегаются кто куда, а ты его тут расхваливаешь.

Сполохи озаряли небесную твердь всё реже и реже, стихия постепенно изнемогала, корчилась в судорогах, отступала.

– Ладно, – сказал бывший друг покровительственно. – Ты в самом деле дурачок. И мысли у тебя, оказывается глупые.

Повернулся, степенно пошёл прочь, впрягся в повозку, потащил её в сторону дороги.

– Удачной перекупки, – пробормотал Оборвыш.

Он улыбался. Наконец-то он остался один. В заплечнике лежит бумага, драгоценнее которой нет ничего в этом мире – что там Пузырёвы клады! – из головы рвутся фразы, и он возьмёт нетронутый лист, обнимет нежными пальцами перо, и небылица послушно ляжет перед ним, рассыплет по его коленям пушистые строки, такая желанная, восхитительно покорная, и душу оставят утомительные видения – душа успокоится…

Когда дорога вновь наполнилась деловой суетой и привычным многозвучием, когда окончательно обезлюдел спасительный придорожный лес, Оборвыш достал бумагу, письменные принадлежности и с наслаждением забыл о существовании этого пыльного, скучного, надоевшего ему мира.

* * *

В небылице, выдуманной Оборвышем, рассказывалось про великана, который смыслом своего существования считал служение меньшим братьям. Был он так высок, что легко мог перешагивать через деревни, леса, реки.