Эмеральд

– Подержи его, – передала ребенка ведьма, а сама, взяв в руки кувшин что-то пошептала над ним, и по молочной глади содержимого прошла рябь, и с хлопком поднялось маленькое, малинового оттенка облако.

– А в глазках-то у него и правда изумрудные тени бегают, – сказал маг, неумело трясущий ребенка, пытаясь убаюкивать на манер того, как это делала Гертруда.

– А я что тебе говорила? – ответила Госпожа, разгоняя рукой малиновый пар

– Постой, что ты сделала с молоком? – удивился Дэроу.

– Элементарная трансмутация молекул, дорогой Дэроу.

Теперь это не коровье молоко, а человеческое. Новорожденным рано пить коровье, понимаешь, оно для них жирное. – нравоучительно поясняла ведьма, аккуратно переливая часть содержимого кувшина в бутылочку.

– Ну вот, теперь соску и готово! Давай его сюда скорей.

Арчибальд послушно и со страхом, свойственным мужчинам при обращении с маленькими детьми передал плачущего младенца.

– Он выглядит и ведет себя как обычный ребенок, – сказал маг, – Ну за исключением того, что бледный как труп, разумеется

–Ага, – отозвалась на распев Гертруда, скорей обращаясь к жадно сосущему бутылочку младенцу, нежели к Арчибальду.

Маг фыркнул, его всегда обескураживало то похожее на религиозный транс состояние, в которое погружаются женщины, занятые кормлением новорождённых.

– Ну свечение в глазах пройдет, когда его клетки полностью адаптируются к магии.

– Ага, ти мой хаёший, – вновь протянула ведьма, с блаженной улыбкой.

Дэроу покачал головой, точь-в-точь, что говорить с фанатиком на молебне, однако продолжил:

– Я вот что подумал, маги с рожденья имеют склонность к тому или иному аспекту магии так? – и не дожидаясь ответил, – Но сама магия проявляется позже, в основном в период пубертата, когда морфическая матрица и так готова к естественным изменениям, за исключением случаев, когда инстинкт самосохранения вынуждает магию проявится раньше.

Однако, тело носителя магии продолжает взрослеть, пока не достигнет физиологического пика, а потом уже старение останавливается.

– Ах, если бы оно останавливалось, – с грустью ответила Гертруда.

И вновь Арчибальд поразился, как его дорогая подруга, несмотря на, по примерным прикидкам пятисотлетний возраст, хотя маг охотней откусил бы язык, чем признался Труди, что подсчитывал, сколько той лет, как и самая обычная женщина огорчалась, когда приходилось напоминать ей, что та не может вечно оставаться юной прелестницей, даже если она была таковой лет эдак двести к ряду.