Черноногие

Сомнение и неизъяснимое чувство ревности отравляли их. Зловещее лицо Марка Морау стояло между ним и прелестной девушкой, и опасение, что Сильвина может предпочесть другого, не оставляло его ни на миг.

Покорившись непреодолимому влечению, он на другой же день отправился к Саулу Вандеру, повторил визит и на следующий день – словом, пустился на всех парусах в океан любви.

Четыре дня спустя после первой встречи с Сильвиной Ник Уинфлз разговаривал с Айверсоном неподалеку от лагеря звероловов, совсем уже готовых выступить в поход, как вдруг подъехал Марк Морау на своем великолепном коне в сопровождении слуги.

Они остановились около Кенета.

– На лице его собираются тучи, – проворчал Ник, – голову даю на отсечение, это предвещает бурю. Словно пулей из карабина, он пронизывает вас своим правым глазом.

– Что это за человек, который следует за ним? – спросил Кенет.

– Где-то я видел этого типа, но имени его не запомнил. У! Каким лютым тигром он смотрит!

Кенет перевел взгляд на Марка Морау и сухо поклонился.

Ответив на этот поклон едва приметным движением головы, Марк соскочил с лошади и бросил поводья слуге, после чего медленно, но решительно повернулся к Кенету. Глухое раздражение, видимо, поднималось в его груди. Не произнося ни слова, он скрестил руки и уставился на Айверсона наглым взглядом.

Такая неожиданная выходка захватила Кенета врасплох. На минуту он смутился, и губы Морау скривились в презрительной улыбке победителя.

Но смущение молодого человека продолжалось недолго. Снова овладев собой, он смело осмотрел незнакомца с головы до ног, отвечая на оскорбление спокойствием. Пронзительным и коварным был взгляд Марка; холодным и неуязвимым – взгляд Кенета.

Ник Уинфлз отодвинулся на три или четыре шага и, небрежно облокотившись на ствол своего карабина, наблюдал за этой странной дуэлью с неподражаемой беспечностью.

«Кто же выйдет победителем из этой схватки взглядов?» – с любопытством спрашивал себя зверолов.

Увидев, что нравственная сила Кенета соответствует выказываемой им ярости, Марк Морау нахмурил брови. Бешенство пересилило первоначальное намерение выказывать только презрение. Черты его лица страшно исказились. Ярость сверкала в глубине жгучих глаз; все в нем говорило о бешенстве, дошедшем до крайности.

И никогда еще Кенет не обнаруживал такого чувства самообладания, как теперь. Поистине он имел величественный вид.