Превращение

Смешок толкнулся изнутри, заставив меня подпрыгнуть на табуретке. Я пыталась сдержаться, но, помимо своей воли, снова фыркнула, а потом, перегнувшись пополам, захохотала.

– Эй! – заволновался над моей склоненной головой Дракон. – Ты чего? Эй! Прекрати! Народ!

Смех душил, выворачивал мышцы живота. Стало больно. Я свалилась с табуретки, поджимая под себя колени. И смеялась… смеялась от души!

– Ура! Праздник! – заверещала надо мной Маринка.

Я глянула на нее сквозь слезы и захохотала.

Как все просто.

– Тебе не жестко?

Я открыла глаза, обнаружив, что почему-то лежу на полу. Любимый сидел надо мной на корточках и улыбался. За эту улыбку я готова отдать все на свете. А главное, он был со мной, все остальное неважно.

Из горла вырвался всхлип. Я вытерла снова навернувшиеся слезы.

– Я люблю тебя!

Очередной смешок пришлось подавить. И тут же щелкнули невидимые пружины, запуская небесный механизм.

Я с трудом перевела дыхание, хихикнула напоследок и обессиленно опрокинулась навзничь.

– Du mein Wunder[2 - Ты мое чудо (нем.).], – нежно прошептал Макс, склоняясь. – Ты жизнь моя.

– Ну, пойдемте же! – подпрыгивала за его спиной Маринка.

Шарахнула в потолок пробка.

– С Новым годом! – завопил Дракон.

Веселое шампанское полилось через край.

После смеха мышцы живота ныли, и я боялась, что если сейчас напрягу их, то меня переломит. Самой вставать мне не пришлось – Макс подхватил меня на руки и осторожно понес на кухню.

Мимо проплыли лица – вытянутое от удивления Дракона, злое Маринки.

– Пошли праздновать! – позвал Макс всех за собой.

– Макс, Макс, а меня на руки? – повисла на его локте вредная Маринка.

Рука его не дрогнула. Он нес меня, легко удерживая вцепившуюся в него маленькую вампиршу.

И вновь пузырики заискрились в бокалах. Электричество работало еле-еле, поэтому Макс подбросил дрова в печку, мы добавили свечей. Маринка носилась вокруг с брызжущими бенгальскими огнями, трясла ими над моей головой. Вместо себя на стул она усадила мишку. В блестящих черных глазах игрушки отражались всполохи, отчего морда зверя становилась по-человечески осмысленной. Казалось, он все понимает и потому с печалью смотрит на происходящее.