Усадьба Розель

– Этот памятник создавался в советское время, – напомнила Мила, намекая на атеизм. – И вообще, в любой религии дети – символ продолжения жизни, а не грех!

– Как вам будет угодно, – усмехнулся Виктор.

– Вы не согласны? – возмутилась девушка. – Я думаю, тут скорее дело в яблоке. Оно является символом познания.

– Выходит, если мать не дает ребенку яблоко, то нет продолжения жизни?

– Да нет же! Она хочет, чтобы он до него дотянулся. Он получит знания и будет жить. Это спасение и продолжение жизни.

– Совершенно с вами не согласен, – заявил Виктор.

– Фи, сударь, спорить с дамой! – Мила решила перевести очередную перепалку в шутку.

Он снова ей нагрубил и, кажется, даже не понимал этого, поскольку невозмутимо рассматривал памятник.

– Мы, словно средневековые схоласты, можем сколько угодно спорить и углубляться в толкование символики, но вы забываете, что находитесь в Латвии, – между тем продолжал мужчина.

Что он там говорил дальше, Мила уже не слышала. Ее внимание привлекла возмутительная сцена. У мемориала стоял ветеран. Его обступили подростки, смеялись, что-то громко говорили на латышском, затем один из парней ногой выбил у деда из рук трость.

– Что они говорят? – спросила Мила у Виктора, но тот медлил с ответом, и Ивар его опередил:

– Они говорят, что он оккупант.

Вдруг девушка решительно направилась к группе молодых людей, вырвала у одного из них тросточку и отдала ветерану.

– Прекратите глумиться! Если бы не этот человек, вас бы вообще не было!

Виктор наблюдал за происходящим с удивленно приподнятыми бровями. А парни тем временем отвернулись от старика, окружив Милу.

–Глядите, какая аппетитная телка, – нагло усмехнулся светловолосый молодой человек лет девятнадцати. – Познакомимся, малышка?

Он стал приближаться к девушке. Но она не двинулась с места. Жизнь в детском доме закалила Милу, и драться она не боялась. Когда наглец оказался совсем рядом и попытался схватить ее, журналистка резко вывернула ему руку за спину. Тот вскрикнул.

– Сука! Парни…– он не успел договорить.