Солитариус

Глядя на это неуклюжее сооружение, Дрозд задохнулся от желания сейчас же сесть за работу: ему поверилось, что уж на этот раз никаких дурных симптомов душевной болезни на его творении не проявится и можно будет посмеяться над своей паранойей, вернув отцовскую фотографию из подкроватной ссылки.

Надежда продолжала умирать, не умирая.

Но явился страх. Ведь она умрёт же когда-нибудь, ведь нельзя испытывать её крепость вечно. И даже эта прозаичная табуретка тогда сломается, не выдержав груза разочарований, потому что её Дрозд тоже смастерил собственными руками.

Он оставил в покое обломок вешалки и подумал, что мог бы прямо сейчас вернуться домой: Крылатые, как он, обладали правом почти свободно ходить между многочисленными слоями Криптопоса – гости, которым всегда рады, но никогда не препятствуют уйти.

Привилегия давалась немногим – и, как начинал подозревать Дрозд, не бесплатно.

Почему Крылатые? Бытовало мнение, что именно птицам ничего не стоит преодолевать рубежи между соседними реальностями – наверное, поэтому.

Сбросить уродливое тело. Шагнуть обратно в спальню, в мир, где ничего не разрушится только потому, что разрушаешься ты сам, и действительно отправиться в университет. Порадовать маму. Успокоить тётю Нину, порвавшую с Криптопосом и убеждавшую племянника последовать её примеру, пока не поздно. Ответить, наконец, на висящее во «Входящих» с августа письмо Васи – верной подруги детства, которая зачем-то вытянула его на серебряную медаль и которая понятия не имеет, какой он на самом деле свинтус.

Ведь вот, вот, видно же, что свинтус!

– Спаси меня! – вновь заплакал скрытый от глаз ребёнок.

Дрозд энергично помотал головой и поглядел на часы: пятнадцать минут восьмого. Он поднялся, ещё раз рассмотрел со всех сторон треснувшего мальчика – трещина, естественно, не заросла – потом пробормотал:

– В музей, в музей… – накинул демисезонную куртку и вышел на шелестящую дождём улицу.

Мастерская ютилась в длинном трёхэтажном здании, весь первый этаж которого оккупировали магазины и офисные помещения.

Кривобокое и неряшливое, оно неустанно сбрасывало на землю чешую облицовочной плитки, словно вдохновлялось листопадом, а в тёмное время суток пестрело неоновыми лампочками и прочей мишурой, отчего напоминало стареющую проститутку. Вокруг толпились многоквартирные дома, обнесённые живыми изгородями. По зеленоватым лужам, ласково поклёвывая отражение, расхаживали голуби.

От сырости и шороха шин Дрозд поёжился.