Солитариус

Пока не проклюнутся все нужные конечности, пока не примут надлежащий вид…

Хотя, по правде, результат у Дрозда получался немногим лучше промежуточных вариантов: длинное туловище, унылая ромбовидная физиономия с широко расставленными глазами и упавшим на верхнюю губу острым носом – изнаночные слои обнажают и изнанку человеческой души. Так говорил отец. Именно он научил Дрозда ходить с Поверхности в Приграничье и обратно – через сны, через тёмные переулки, где гаснут последние фонари, через старые двери.

Ну как научил.

Передал своё умение по наследству вместе с каштановым цветом волос, упрямым подбородком, неумением нравиться людям и заводить друзей, непрактичностью… И трещинами. Вот как эта, сегодняшняя. Шипастая и изломанная, похожая на ветку терновника – Дрозд, уже вполне из плоти и крови, обнаружил её на глиняном мальчике, подбирающем с дороги ежа.

Опять.

Колени подогнулись, холодный табурет заскрипел под тяжестью накопившихся за двадцать лет проблем и весом их хозяина, но Дрозд упрямо свёл редкие брови и сказал:

– Это ничего.

Я, наверно, что-то нарушил. Может быть, глина…

Он сидел и бубнил себе под нос – впрочем, как уже упоминалось, эта деталь его внешности имела такую форму, что бубнить не под нос, а куда-то ещё было бы непросто. Сидел, пока не убедил себя, что дело именно в его дилетантизме, а вовсе не в неотступной бессоннице, не в проклятиях, задушенных подушкой, и, уж конечно, несомненно, не в той напасти, что разрушила жизнь отца.

За окном ветер гнал кленовые листья, размывал серым охру и терракоту да метал в стекло водяной бисер.

– Спаси меня! – тонкий детский голосок прозвенел за спиной. – Спаси, пожалуйста…

Мурашки побежали вдоль позвоночника, но Дрозд не оглянулся. Он знал, что в студии больше никого нет и это просто чудится ему: в Приграничье и подсознание, и время, и пространство иногда выкидывают те ещё фокусы.

Он бережно переставил мальчика с ежом на полку ниже, подальше от невредимых пока соседей, словно тот был заразный, и принялся наводить порядок на столе.

Руки тряслись.

– Чушь какая, – с неудовольствием обратился Дрозд к непослушным пальцам. – Это не ритуал, а просто… Такой бардак.

Крепко сколоченный стол служил местом жительства для целой кучи всякого разного, от инструментов, шлифовальных шкурок и завиточков проволоки до предметов, никоим образом прямого назначения стола не касающихся. Посередине, похожий на обломок вешалки, пробивался из кучи деревянный каркас для будущей скульптуры.