Вслед за змеями

Хотелось уже броситься к ним со всех ног, чтоб вырваться из этого желтого, пустого и жуткого тоннеля, но Финист силой удержал ее рядом.

Кажется, прошла еще целая вечность, прежде чем Марья поставила ногу на первую ступеньку, скользкую от заледенелой влаги, и в лицо ей ударил поток холодного воздуха. Финист удержал ее, когда нога соскользнула, и она едва не покатилась вниз, в темноту – стоило начать подниматься, как свет за спиной исчез. Марья подозревала – вместе с тоннелем.

Когда они снова выбрались на набережную, небо за покрывалом туч уже посветлело.

Финист невесело усмехнулся:

– Добро пожаловать на обратную сторону, маленькая сестрица.

4

Бойся живых

За спиной, конечно, от подземного перехода и следа не осталось. Марья потерла виски – каким бы огромным ни был тоннель, он все же придавливал к земле, и после него огромное пространство вокруг оглушало; казалось, вот-вот в небо упадешь. Она медленно оглядывалась, и никак не могла понять, где они находятся.

И она пугала.

Здесь все таким было – отраженным в зеркале кошмаров: неправильным, неживым, искривленным. Пустым. Ни линий электропередач, ни рекламных щитов, ни фонарей. Ни машин, ни пешеходов. Небрежная декорация, выполненная с педантичным вниманием к одним деталям, но полностью игнорирующая другие – и потому еще более жуткая.

Здесь было серо и сумрачно – тяжелые тучи лежали почти на крышах домов, от них тянуло холодом и сыростью. В густом воздухе проплывали блеклые размытые огоньки – словно с той, живой стороны, просвечивали электрические огни фар и вывесок.

– Налюбовалась?

Голос Финиста резким щелчком сбил с Марьи оторопь жути. Она вздрогнула, несколько раз глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться, почти безмятежно улыбнулась.

– Да, и мне здесь не нрав…

Она обернулась к Финисту и не смогла сдержать вскрика. Все спокойствие сдернули с нее, как вуаль. Здесь, на обратной стороне мира, он действительно был мертвым соколом.

Он спокойно стоял, лениво покачивая темными очками в опущенной руке, и даже улыбался, позволяя ей разглядывать себя, и, кажется, даже упивался ее страхом, смешанным с брезгливой жалостью.