Вслед за змеями

Рядом умирал человек, которого они не любили, но от близкой смерти все равно волосы вставали дыбом на затылке.

Когда упала тишина, Марья подумала, что это она оглохла или умерла. Живот свело от опустошенности. Помедлив, Аня неуверенно надавила на дверную ручку, едва слышно щелкнул замок, скрипнули петли. Все еще не отпуская ладони друг друга, сестры вошли в спальню, как в логово зла.

Марье показалось, от кровати метнулась длиннорукая тень, в лицо дохнуло кислым. Но, конечно же, в комнате не было никого живого.

Женщина, оплетенная жгутами сбившихся простыней, мало походила на их мать. Она вообще мало походила на человека – от нее осталась мумия, обесцвеченная, высохшая, одряхлевшая. Марья разглядывала ее с болезненным любопытством, вслушиваясь в свои чувства, но ни горя, ни отчаяния, ни невосполнимой потери не было.

Может, потому что мать для нее погибла гораздо, гораздо раньше.

Аня даже не взглянула на мертвую, она напряженно всматривалась в темный угол у самого окна, где едва заметно колыхались шторы.

Марья мельком взглянула туда – что так отвлекло сестру? – но ничего не заметила. Кажется, странный силуэт шевельнулся, сливаясь с тенями от штор, но мало ли что показаться может?

Марья первой нарушила неуютное молчание:

– Почему сейчас?

Аня опустила плечи, словно наконец позволила себе расслабиться, не быть готовой ко всему на свете.

– Тебе уже восемнадцать, и она… она стала не нужна. Удерживать ее дальше было бы слишком жестоко.

Марью передернуло от сухого расчета в словах сестры.

Пожалуй, ее меньше задело бы, если б Аня упивалась страданиями матери – в конце концов, эта женщина заслужила и не такое.

– Мы и так слишком продлили ее мучения, – даже не заметив оторопи сестры, продолжила Аня, словно говорила сама с собой, то ли убеждая себя, то ли оправдывая, – пора было ее освободить.

Она снова покосилась в темный угол, нервными, резкими движениями поправила шторы, чтобы тень их легла ровно и гладко, бросила через плечо:

– Занавесь зеркала.

Об остальном я позабочусь.

Может, и о себе она тоже так думала: я мучилась достаточно, пора меня отпустить?..

От старых едких воспоминаний начало жечь глаза. Марья заморгала часто, но темные пятна только сильнее и сильнее расплывались перед ними.

Она не сразу поняла, что это ступени наверх темнеют впереди, смутные и размытые, словно возникают из небытия под ее взглядом. Они не приближались – маячили, как издевка, как символ недостижимой мечты.