Невинные

Она подумывала, не поговорить ли с Христианом, поинтересоваться, что он чувствовал, когда его укусили впервые. Тогда, в закусочной в Сан-Франциско, он будто бы ощутил ее мысли, но она чуждалась мысли обсудить столь эротические переживания с кем бы то ни было, а уж со священником и подавно.

И все же нерешительность ее сводилась не только к смущению.

Эрин знала, что частичкой души сторонится истины.

Что, если ощущение взаимосвязи, испытанное тогда, – лишь механизм усмирения добычи? А что, если нечто иное?

10 часов 47 минут

Рун пробудился от ощущения тревоги и паники.

И тут память вернулась.

Он свободен.

Слушая перестук стальных колес на рельсовых стыках, Корца вспомнил сражение на краю Священного города. Он получил незначительные ранения, но, что хуже всего, бой истощил последние капли сил, снова повергнув его в состояние немощи. Кардинал Бернард настоял, чтобы он отдыхал до прибытия Эрин и Джордана.

Прямо сейчас Рун слышал биение людских сердец – мягкий рокот их литавр стал знаком его острому слуху, как любая песня. Он провел ладонями по телу. На нем сухая сутана, амбре старого вина исчезло. Он осторожно сел, мысленно исследуя каждый позвонок хребта.

– Осторожно, сын мой, – произнес Бернард из темноты железнодорожного вагона. – Ты еще не поправился до конца.

Как только глаза Руна приспособились к темноте и сфокусировались, он узнал папский спальный вагон, оборудованный двуспальной кроватью, на которой он сейчас и лежал.

Он углядел знакомую фигуру, стоящую позади Бернарда у его постели. Кожаные доспехи, подогнанные по фигуре, пояс из серебряных колец, черные волосы заплетены в тугую косу, строгие суровые черты смуглого лица.

– Надия? – прохрипел он.

Когда она подоспела?

– Добро пожаловать в стан живущих, – с лукавой усмешкой проронила Надия.

Рун потрогал лоб.

– Давно?..

Его перебила еще одна персона, обнаружившаяся в комнате. Она раскинулась на кушетке, вытянув ногу в наложенных на нее лубках. Рун вспомнил ее хромоногое бегство по брусчатке в сторону Священного города.

– Hellо, az еn szeretett, – проворковала Элисабета по-венгерски, и каждый слог был ему знаком, будто слышанный только вчера, а не сотни лет назад.