Бегство из Туманной Лощины

И я выхватываю револьвер. Как всегда, быстрее меня только молния…

Я повернулся на бок и погладил Амелию там, куда угодила пуля. На шелковистой коже не было ни следа.

– Не думай об этом, – шепнула девушка. – Я не хочу, чтобы появился шрам. Я хочу остаться такой, какая я сейчас. – Её взгляд обжигал. – Хорошо?

– Хорошо, – кивнул я.

Она успокоилась и прижалась ко мне, нагая, тёплая, радостная. И пугающе незнакомая.

Не могу сказать, что я много думал, пока она соскальзывала в свой счастливый сон. Но это бывает: кажется, ни о чём нарочно не думаешь, и вдруг раз – в голове возникает готовое решение.

Помню, Боунз как-то сказал о таких случаях: «Это то, что тебе нашёптывает бог или дьявол, одно из двух».

Я был ещё мальчишкой, и потому не мог не спросить, как отличить одного от другого.

Обычно скупой на мимику Боунз посмотрел на меня, приподняв бровь, и выдал: «А за каким хреном тебе их различать? Не доверяй ни тому, ни другому. Выслушай, а потом подумай своей головой и сделай так, как нужно тебе, а не одному из них».

Сколько мне было? Немного больше пятнадцати. Я успел потерять детство и всех, кого мог считать близкими людьми. Я потерял всякое будущее, кроме того, которое могло окончиться либо свинцом в спину, либо сталью в брюхо, либо пеньковой петлёй на шее.

От того, что я когда-то считал верой, ничего не осталось.

И всё же мне потребовалось время, чтобы освоиться со своеобразными взглядами Боунза на религию.

«Вера? – говаривал он. – Знаешь, парень, по мне неважно, в какую церковь ходит человек.

«Они верят в доллар?» – не удержался я.

«Ага. Но не во всякий, а в тот, который вносят на благотворительные цели. Есть такие, кто носит свою веру на языке. Могут сколько угодно нарушать заповеди, но дай им рот открыть – святые угодники позавидуют их праведности.

Меня ещё коробило от некоторых суждений Боунза, но тут я не мог не рассмеяться.

«Я не имею в виду ничего смешного, – отрезал он. – Они становятся верующими, когда жизнь хватает их за жопу, вот и всё».

«А если бы ты был верующим, то где бы носил свою веру?» – спросил я его.

Боунз улыбнулся так, как умел улыбаться только он: воронёной сталью взгляда.