Пардес

Ты будешь вечно шествовать вперед, забвение и смерть переборов”[84 - У. Шекспир. Сонет 55. Перевод А. Финкеля.]. Эти строчки меня убаюкивали. Странно, правда?

– Да, – ответил я, догадываясь, что меня проверяют, хотя и не понимал, в связи с чем. Я вновь беспокойно оглядел толпу, выискивая Ноаха, мне хотелось, чтобы кто-нибудь – кто угодно – увел меня прочь. – Странно.

– Выпей. – Эван протянул мне стаканчик, на этот раз настойчивее. – А то ты так озираешься, что мне даже неловко.

– Нет, я…

– Давай, Иден. За новую дружбу, подкрепленную бодрящей жидкостью.

– Я за рулем.

– Все за рулем. Один стаканчик. Отказываться невежливо. К уходу уже протрезвеешь.

Я взял стаканчик, поднес к губам.

– Погоди, – Эван остановил меня, – сперва нужно сказать тост.

– Тост?

– Мы же не дикари.

– Я не знаю тостов.

– И еще называешь себя ученым человеком. Что, ни одного? – Он покачал головой. – “Тот, кто превращается в зверя, избавляется от боли быть человеком”, – торжественно произнес он, поднял стаканчик и допил остатки.

Я глубоко вздохнул и принялся пить, жидкость обжигала горло. – Знаешь эту фразу?

– Нет, – ответил я. Глаза у меня слезились.

– Доктора Джонсона[85 - Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф, поэт.] надо знать. – Он прижал мой стаканчик к моей груди. – Допивай, – велел он, и я повиновался. – Хоть расслабишься.

– Что это было?

– Самодельный коктейль. – Он вырвал из рук проходящего две банки пива. Тот обернулся, хотел возразить, но, увидев, кто отнял пиво, решил промолчать.

Эван протянул мне банку: – Расслабляйся, наслаждайся, будь собой.

Я открыл пиво, выпил с ним. Он спросил, откуда я, почему переехал в Зайон-Хиллс. В голове моей туманилось, комната превратилась в неопределимое пространство, освещенное вращающимися огнями. Я потряс головой, пытаясь прийти в себя.

Эван допил пиво, бросил банку на пол.

– Все окей?

– Конечно, – отозвался я, не обращая внимания на сгущающийся туман. Подняв глаза, я увидел, что к нам направляются две девушки.

Даже во внутреннем тумане я осознал бледную красоту Софии. На стоящую рядом с ней Реми мне было плевать. Что-то в Софии – ослепленные светом глаза, проницательный взгляд, надменно поджатые губы – откачало кислород из моего мозга.

– София, – еле слышно сказал Эван и немного побледнел. Посмотрел на Реми, на меня, оглядел комнату и снова уставился на Софию. Их взгляды встретились. Казалось, они остались наедине, хотя мы были тут же.