Слепой секундант

Но напрасно устраивались поудобнее – Андрей вспомнил про попа Данилу и решил сам идти в Казанский собор – заодно и помолиться об исцелении, благо образ святого Пантелеймона-целителя есть во всяком храме.

– Да и Матушке Богородице Казанской свечку поставим, – добавил Еремей, помогая питомцу выйти из возка. – Фофаня, ты ведь знаешь, где там образ?

– Как не знать?! Тут же и возблагодарю! – с безумным восторгом в глазах сообщил Фофаня. – Это ж доподлинно чудо – что я, от неминучей смерти избавясь, к самой Казанской могу на коленках припасть! И барину бы преклониться – Казанская от слепоты помогает!

Еремей понял, что богомольца придется выводить из собора силком, – слишком долго там оставаться нельзя, мало ли какие приятели Дедки и Василисы забредут туда по той же нужде возблагодарить и увидят беглеца?

* * *

Храм, где пребывала Богородица Казанская, был в столице главным, но званию своему уже не соответствовал – сильно обветшал.

В соборе уже собирались богомольцы, и публика там была пестрая – знатные дамы в широчайших юбках и гостинодворцы, одетые на русский лад, сбитенщики в лаптях и толстых онучах – прямо со своими укутанными в войлок деревянными баклагами – и матросы, уже на самом пороге вытащившие изо ртов трубки, молочница-охтенка, заскочившая перед службой поставить свечку, оставив санки с кадушками на товарку, и будочник, сменившийся с караула.

Фофаня сразу повел Андрея к Казанской, рухнул перед ней в земном поклоне, но Соломин стоял недвижно. Он собирался с силами для молитвы, ощущая неловкость: зрение требовалось не само по себе, а для свершения мести, мстительность же в число христианских добродетелей не входила; впору было позавидовать туркам, для которых совершение справедливости своими руками было делом и обычным, и похвальным.

Андрей прочитал вполголоса «Богородице Дево, радуйся» и «Достойно есть», это было вроде приветствия образу, но дальше дело не пошло.

– Сама видишь, что творится, Матушка, – так сказал Андрей беззвучно. – Злодеи погубили бедную Машу, из-за них Гриша умер – коли не врут Венецкий с Еремеем, будто он сам на шпагу налетел… Друг мой истинный, раб Божий Николай Акиньшин, ножом заколот – ими же.