В ореоле тьмы

Я вся внутренне кипела от его хамства и грубости. Но я хорошо умела держать эмоции под контролем. Отвернувшись от него, я пошла по улице, словно этого разговора вовсе не было, а самого Тео не существует. Он поймал меня за локоть:

– Стой.

Продолжения не последовало.

– Стою, – язвительно ответила я.

– Я все еще хочу показать тебе Ренуара, там как раз выставка.

– А я не хочу ничего с тобой смотреть, – с милой улыбкой ответила я, – так что пусти меня, ты ясно дал понять, что не желаешь моей компании.

Он нервным движением взлохматил волосы:

– Как с тобой сложно!

– С тобой тоже непросто.

Он кивнул и неожиданно признался:

– Когда ты так смотришь на меня и когда говоришь… – Тео запнулся.

– Говорю?

Он посмотрел мне в глаза:

– О тепле моих прикосновений или о том, кого именно рисуешь. Я не знаю, как правильно реагировать на это.

Я подошла к нему ближе. Он возвышался надо мной на голову и пристально вглядывался в мое лицо.

– Реагируй честно. Правдой на мою правду, Тео.

Вокруг слишком много лжи и игр. Не знаю, как тебе, но мне от этого тошно.

– Порой честно – не значит правильно, – тихо ответил он.

Я задумалась.

– Такое ощущение, будто тебя пугает правда.

– А тебя нет?

Я покачала головой:

– Пугает безысходность.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что я вынуждена спать с матерью, ведь она панически боится, что я тоже исчезну. Я просыпаюсь с мыслью, что сегодняшний день будет похож на вчерашний. Мне приходится выходить из класса, чтобы ответить на ее звонок и сказать, что со мной все в порядке.

 – Я говорила это все спокойным, умиротворенным тоном. – Тео, она звонит мне каждые 20 минут, когда меня нет дома. Я прячу свои работы под кроватью, а могу рисовать лишь ночами. Она засыпает, и я выбираюсь из постели со страхом, что она проснется и застукает меня. В моей жизни слишком много недосказанного. Поэтому, нравится тебе или нет, ты слышишь всю правду, такой, какая она есть.

– Иди сюда, – тихо позвал он и крепко обнял меня.

Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая аромат одеколона. Он нежно погладил меня по спине, а я медленно просунула руки ему под куртку и обвила их вокруг его тела, крепко прижавшись к нему. Рядом с ним было так тепло.

– Ренуар и Алина Шариго, – тихо начала я, – у них была разница в возрасте двадцать лет. Он любил ее, она позировала ему и все прощала, потому что тоже любила.

Касание его рук успокаивало, ощущение его крепкого тела под моими пальцами умиротворяло.