Стелла

Прошел час, а он все работал, картина росла под тонкой, умелой рукой; птицы погрузились в тишину, красное медленно исчезло с неба, и ночь развернула свою темную мантию, готовая обрушиться на повседневный мир.

Такая глубокая тишина придавала ему сходство с одиночеством; возможно, старик чувствовал это так, потому что, взглянув на угасающий свет и отложив кисть, он приложил руку ко лбу и вздохнул. Затем он повернул картину на мольберте, с некоторым трудом, из-за мусора, прошел через комнату, нашел и закурил старую трубку из шиповника, снова опустился в кресло, устремил взгляд на сцену и впал в привычное для него мечтательное состояние.

Он так погрузился в бесцельные воспоминания, что открывшаяся дверь не смогла его разбудить.

Дверь открылась очень осторожно и медленно, и так же медленно и бесшумно молодая девушка, на мгновение задержавшись на пороге, вошла в комнату и остановилась, оглядываясь вокруг и на неподвижную фигуру в кресле у окна.

Она простояла целую минуту, все еще держась за ручку двери, как будто не была уверена в том, что ее ждут, как будто комната была ей незнакома, затем, слегка торопливо прижав руку к груди, она двинулась к окну.

Когда она сделала это, ее нога ударилась о кусок брони, и шум разбудил старика и заставил его оглянуться.

Вздрогнув, он уставился на девушку, словно пораженный мыслью, что она должна быть чем—то нереальным и призрачным – каким-то воплощением его вечерних грез, и поэтому он сидел, глядя на нее, его взгляд художника охватывал гибкую, изящную фигуру, красивое лицо с темными глазами и длинными, широкими ресницами, четко очерченными бровями и мягкими, подвижными губами, в восхищенном поглощении.

Возможно, если бы она повернулась и ушла от него, чтобы никогда больше не входить в его жизнь, он бы снова погрузился в страну грез и до конца своих дней считал ее нереальной и призрачной, но тонким, грациозным движением девушка пробралась сквозь лабиринт мусора и беспорядка и встала рядом с ним.

Он, все еще глядя вверх, увидел, что прекрасные глаза потускнели, что изящно изогнутые губы дрожали от какого-то сильного волнения, и вдруг тишину нарушил низкий, нежный голос:

– Вы Джеймс Этеридж?

Художник вздрогнул. Это были не слова, а тон, голос, который поразил его, и на мгновение он все еще был нем, затем он поднялся и, глядя на нее со слабым, дрожащим вопросом, ответил:

– Да, это мое имя. Я Джеймс Этеридж.