Тень

– Если бы это сделал кто-то другой… – повторил Станкевич.

Он снова потянулся за сигаретами, в этот раз протянул пачку собеседникам. Томала и алхимик вежливо отказались.

– Ну что ж, – задумчиво протянул Станкевич. – Лично я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, но за остальных членов правительства, как и за кинжальщиков, ничего сказать не могу. И проблема не только в осуждении ваших действий, но и в том, что сделал Белинский. Если мы согласимся с вашим приговором, мы создадим очень опасный прецедент.

– Нет! – решительно воспротивился Рудницкий. – Ни в коем случае! Вы говорите как военный, а не политик. Польза от такой сделки будет кратковременной и заставит другие страны последовать нашему примеру, и тогда война перейдет на новый, высший уровень. Это нас уничтожит!

– Вы не можете этого знать наверняка, – сразу же возразил Томала.

Алхимик прикрыл глаза, облегчение от раскрытия тайны обрушилось на него лавиной усталости.

– Я этого не позволю, – спокойно сказал он. – Я единственный человек, который мог бы договориться с Проклятыми. И, поверьте мне, я знаю, о чем говорю: это общество основано на доминировании. Если мы позволим им участвовать в нашей войне, рано или поздно они сами станут ее участниками, и это может означать не только гибель Варшавской республики, но и всего человечества!

– Ну ладно, – примирительным тоном сказал Станкевич.

– С чем?

– Эти Проклятые, с которыми у вас договор, пользуются всеми привилегиями граждан республики и не платят при этом налоги. Это неправильно. Тем более что они требуют от нас защиты.

Рудницкий выругался, не смутившись присутствия офицеров, его собеседники выглядели как дети, составляющие список подарков.

– Вы спятили?!

– А разве было бы не справедливо обременить их определенными обязательствами, как и всех остальных? – не обиделся Станкевич.

– Я без понятия! – рявкнул Рудницкий. – Я не задумывался об этом! Хотя… – Он закусил губу.

– Что?

– Они время от времени передают мне определенное количество первичной материи, – признался алхимик. – Это не налог, скорее что-то вроде жеста доброй воли. Они сами это предложили, – добавил он, опережая вопросы.