Рыцарь-разбойник

Может, и рыцарей у него нет, но уж никто не упрекнет его в том, что он никчемен, раз восемьдесят таких молодцов может привести с собой.

Но так и не решил, что делать дальше, эти мысли ему не давали покоя. И от них он становился еще злее, чем обычно.

А вот Брунхильда была в прекрасном расположении духа. Она пела не переставая и готовилась. То и дело исполняла танцевальные па, вспоминая недавно разученные танцы. Она крахмалила кружева, гладила платья, указывала Марии, как правильно штопать чулки, чтобы шов незаметный получался, сама стирала нижние юбки, так как была недовольна тем, как Мария это делала.

Она готовилась к балам, к обедам и к веселью. К танцам и вниманию мужчин. Других мужчин.

Потом Мария стала таскать воду в большую деревянную ванну, госпожа собиралась еще и мыться, ведь господам негоже быть в грязи, не холопы же. Ну, хоть к этому ее приучил Волков.

Он смотрел на все эти приготовления без всякого удовольствия. И едко ухмылялся едва заметно, представляя, как шепнет Брунхильде, что не возьмет ее к графу.

Его так и подмывало сказать ей об этом. Но он так и не сделал этого. Он все равно не смог бы ей в этом отказать. Да и вообще, он давно уже понял, что мало в чем может отказать этой женщине, хотя временами, кажется, терпеть ее не мог.

Сыч и Максимилиан приехали после обеда.

– Ну? – спросил Волков, пригласив их за стол.

Сыч так сразу схватил хлеб, грязной рукой потянулся за куском сыра, что утром привез Волкову Брюнхвальд со своей сыроварни.

Кавалер оттолкнул его руку от большой тарелки, в которой лежал сыр, нарезанный крупными кусками:

– Говори.

– А что тут говорить, – произнес Фриц Ламме. – Ну, были мы у монаха, ну, видел я кладбище. В последней могиле ребенок похоронен. – Он опять потянулся к тарелке с сыром и продолжал: – Места там жуткие, дичь, глушь, как он один там живет, я бы там ночью рехнулся со страха.

– А он там точно живет? – спросил Волков.

– Живет, живет, – говорил Сыч, кусая сыр, как яблоко. – О, а ничего баба Брюнхвальда сыр-то делает, соленый.

Я люблю, когда соленый. Иной сыр возьмешь, особо тот, что господа едят, так он никакой, что ешь его, что нет, так… Только брюхо набить, и то без всякого удовольствия.

– Вы видели монаха? – спросил кавалер у Максимилиана.

– Нет, опять дверь была заперта, – отвечал юноша. – Только вот Сыч сказал, что ночью монах там был.

– Откуда знаешь? – Волков опять глянул на Сыча, который очень охотно и с большим чувством ел сыр.