Гнев Цезаря

Фоном им служила голубовато-бирюзовая рябь Влёрского залива, фрагменты которого ажурно очерчивались замысловатыми изгибами узоров и надстройками судов.

– Мир, в котором я стараюсь проводить оставшиеся годы, представления не имеет, что такое красные и белые. Исключая страны так называемой «народной демократии», конечно, попадать в которые стараюсь как можно реже.

– И все же никогда не поверю. Причем не только я, – сдержанно проворковал подполковник. – Буквально только что о «причудах Изиды» мне напомнили даже из Москвы, радиограммой.

– Не ври, Гайдук, – неожиданно обратилась к нему в том духе, в каком обращалась во времена их довоенного общения. – Ни о каких причудах моих из Центра не напоминали; речь наверняка шла о кодовом названии операции.

– Только это, графиня, ваш покорный слуга и имел в виду.

– А вы, подполковник, что, – сразу же изменила тему и тональность разговора Анна, – всерьез уверовали, что вам когда-нибудь позволят забыть о бедной графинюшке фон Жерми? Какая неискоренимая наивность!

– Мысли не допускал, что напоминать станут самим вашим появлением на набережной Влёры.

– Ну, напоминать о себе, допустим, пришлось самой, – вновь зажала она зубками кончик язычка. – Мне стоило немало усилий сначала добиться, чтобы в состав «репарационной миссии», как мы ее называем, был включен представитель Красного Креста. А затем уже – отстаивать свое право на то, чтобы представителем этим была назначена именно я, а не волонтеры из Италии, Англии или Швеции, которые, видите ли, вдруг воспылали желанием «внести свою лепту в обустройство послевоенного мира».

К тому же отстаивала я это право с самыми серьезными намерениями, потому как знала: платой за мои старания станет рандеву с любимейшим из моих мужчин.

– Просто не ожидал, что напоминание настигнет меня именно в этой части света.

– Я уже не единожды ловила себя на мысли: мир слишком изменился для того, чтобы мы с вами все еще имели право на существование в нем.

Глядя на сие «исчадие греха и соблазна», в принципе невозможно было поверить, что у этой хорошо вышколенной диверсантки изначально не существовало ни «своих», ни «чужих»; что она давно уже воюет только за себя, а значит, против всех.

И что при первой же возможности Жерми готова пристрелить каждого, кто встанет на ее пути. Притом что в действиях ее замечена некая странность: стрелять, к тому же с непостижимой меткостью, она старается только в солнечное сплетение.