Прасковья

Гость жевал молча, медленно и устало. А после ужина он встал, помолился на образа в запыленных свечах и, проговорил:

– Спасибо за хлеб-соль, Елизавета Гордеевна! Теперь давай с тобой потолкуем.

Старуха с девкой торопливо убрали со стола; и, повинуясь движению бровей хозяйки, ушли в сени.

Глава 2

Она сидела напротив него, безвольная, слегка взволнованная в своей цветастой шали. И один конец шали медленно сполз вниз, оголив мягкое белое плечо Елизаветы. Он искоса, молча посматривал на её плечо, затем на голову, отягощенную глянцевито-черным узлом длинных волос.

Были они у нее очень густыми, но всё же мягкими, а возле крохотных ушей по-детски беспокойно и мягко курчавились. Елизавета в упор смотрела на Леонтия своими чёрными глазами, в которых плясал маленький дьявольский огонёк её непокорной казачьей души.

– Самогонки? – спросила она.

– Ну, что ж, давай самогонки, – согласился Леонтий и ладонью протёр от небритой щеки по губам, словно не давая себе что-то сказать.

Елизавета, сидя напротив него, смотрела томно ждущим взглядом, и вдруг нечаянно увидел Леонтий на ее гладкой шее стремительно пульсирующую жилку.

Он сдвинул брови, засмеявшись глазами, и отложил рюмку.

– Чего же ты? – Она недоуменно взмахнула черными крыльями бровей.

В глазах его снова заплясали черти, как всегда, говорили люди, видевшие этот его взгляд. И они стали слегка прищуренными и смешливыми.

– Иди ко мне, – прошептал он.

Елизавета обошла стол, медленно обнажая в улыбке плотно слитые зубы.

И, прижимаясь к Леонтию большой мягкой грудью, почти шепотом спросила:

– Ко мне ехал иль мимо проезжал?

– И то и другое, – улыбаясь, ответил Леонтий.

И Елизавета засмеялась.

– То-то, спасибо! Уважил бедную Елизавету… А я-то, грешница, боялась, думала – появишься иль нет уже?

Он проворно дунул на свечу, и Елизавета в потемках постелила постель, заперла на задвижку дверь в сенях и с презрением, с чуть заметной досадой сказала:

– Беспутный ты, Леонтий. Ведерник цыганский тебя делал.

– Так-то? – шутя обиделся Леонтий и даже сапог перестал стаскивать. И тут же оскалился в улыбке.

А Елизавета продолжала:

– Вот в глаза твои смотрю, лихие они у тебя, а вот у бабы попросить приюта робеешь. – Она заговорила невнятней, зажав зубами шпильки, расплетая волосы. – Моего Мишу ты помнишь? Он ростом меньше меня был. Ты – высокий мне, а он чуток меньше. Так вот я его любила за смелость. Он меня любил несмотря на то, что боялся тебя.