Прасковья

Куда бы коня поставить в тёплое?

– Нет, дорогой товарищ, не признаю, и всё тут… Голос ваш, сдается мне, будто знакомый…

Приезжий, скривив небритые губы улыбкой, ничуть не веря ей:

– Цыгана своего не помнишь?

И Елизавета расцвела в улыбке, но тут же вдруг испугано побледнела и зашептала ему:

– Ты откель, Леонтий?.. Господи! Я и ждать перестала… Три года минуло…

– Ну-ну, ты потише! Времени много прошло… В доме у тебя чужих никого нет?

Леонтий передал повод молодой девке, подошедшей к нему, у Елизаветы были свои люди в доме.

Конь, нехотя повинуясь чужим рукам, пошел к конюшне. Ласковая, но крепкая рука чужого человека умело и бережно освободили натертые десны от удил, и конь тут же, не дожидаясь, когда от него отойдут, благодарно припал губами к сену. А Елизавета, слегка коснувшись руки цыгана, зашептала на порожках:

– Ну, пойдем в дом, как тебя теперича величать и не знаю… и отвыкла, и вроде неудобно… – неловко улыбалась в темноте хозяйка, хотя и знала, что улыбка, её не видна.

– Зови по имени.

Иль забыла? – отвечал он, мягко обхватив её за талию.

Она ласково убрала его руку. Он пошёл в дом.

А она, быстро ступая за ним и закрывая за собой дверь, тихо ответила ему:

– Как можно! Я бы и не смогла тебя забыть, Леонтий, ведь с детства тобой душа болела.

Он остановился и обернулся на неё. Елизавета опустила глаза, но всё же продолжила:

– С энтих пор, как мы тогда расстались, я и слуху о тебе не имела. Думала, что ты с казаками сбежал.

Он тут же почувствовал, как томится его душа, закованная в сильном коренастом теле, как соскучился он по бабьей ласке и словам вот этой самой Елизаветы, которую он три года назад увёз в цветущую степь на глазах у всего хутора и вернул только через два дня.

В то время за эту выходку Леонтия старшая сестра Елизаветы Гордеевны Анна Гордеевна выгнала её из дома.

Они вошли в жарко натопленную избу. Приезжий, вошёл в дом, склонив в дверях могучий череп, покрытый черными с проседью кудрями. Из-под крутого крепкого лба он бегло оглядел комнату и, улыбчиво сощурив миндалевидные карие глаза, тяжко блестевшие из глубоких провалов глазниц, поклонился сидевшим на лавке бабам – старухе и молодой девке, работавших у Елизаветы по хозяйству.

– Здорово живёте!

– Слава богу, – сдержанно ответила ему старуха, выжидательно, вопрошающе глянув на Елизавету: «Что это, дескать, ты его привела и какое с ним нужно обхождение?»

– Соберите повечерять, – коротко велела хозяйка, пригласив гостя к столу.