Прасковья

В это тяжёлое страшное для людей время на земле Казахстанской выживала и моя семья, мои корни.

В конце января 1931 года по седому насту окольной дороги въехал в село Алексеевка верховой. Возле речки, серебрившейся в темноте, он остановил усталого коня и спешился. Это был вечер и в проулке было темно и тихо. Где-то за речкой безудержно и звонко лаяли собаки, и теперь перед верховым всюду мигали огоньки небольших домов. Всадник, не спеша огляделся вокруг, затем подтянул подпругу, сунул мясистую холодную ладонь под потник и, ощутив горячую, запотевшую конскую спину, вдруг обернулся.

Уже через несколько минут его конь, звякая подковами, выскочил на пологий берег реки. И въехав в маленькое село, всадник хрипло спросил у внезапно появившейся в темноте женщины:

– А ну, скажи, тётка, где тут у вас теперь Елизавета живет?

– Леонтий? Ты ли это? – она слегка отшатнулась с дороги, напугавшись его в темноте.

И он, коротко ухмыльнувшись, ответил:

– Ну, да.

– Ах ты, чёрт! – выдохнула она, – Напужал меня до смерти. Вот смотри, её домик, крытый серою крышей, видишь?

Ночь, конечно, лунная, но какой там рассмотреть серую крышу, Леонтий едва уловил, куда указывала её тощая костлявая рука, и, повременив в коротком раздумье, ответил ей:

– Вижу.

А возле небольшого, слегка сгорбившего домика невесть с какой там крышей Леонтий спешился, бесшумно ввел в калитку коня и, тихо стукнув в окно рукоятью своей затёртой плети, позвал:

– Елизавета.

Сначала никто не откликнулся. Тогда он ещё раз тихонько постучал. И наконец в окне мелькнула тень за занавеской, и вскоре появилось строгое девичье лицо. Елизавета слегка сдвинула брови, потом они вдруг подёрнулись, выдав внезапную радость, и занавеска тут же задёрнулась.

Всадник улыбнулся, оголив красивые белые зубы.

– Выйди на минутку.

Накинув хилый полушубок, а сверху цветастую шаль на крепкие белые плечи, вышла Елизавета на крыльцо, строго всматриваясь в приезжего, затем медленно, всё ещё не отрывая глаз от него, сошла с порога.

– Кого это нелегкая принесла, да ещё в такую ночь? – хитро улыбаясь, спросила она.

– Ночевать пускай, Елизавета.