Письмо потомкам. Дилогия

Но думаю, ты бы понял.

Вынырнув из воспоминаний, я спешно провела рукой по клавиатуре.

Пора начинать мучение.

***

Из библиотеки я выползла поздним вечером. Зеленая, разбитая, но такая умная. Немного тошнило. Слова кружились в голове, сменяя друг друга, и поначалу я даже говорила на их сплаве:

– Дон’т парле, ки стат ёр йа эсер ассистрэ…

Подобной тарабарщиной я пыталась сказать следующее:

– Не говорите мне, что вместо вас мне будут помогать… – и тут же запнулась, понимая, что ужасно устала. Серафим молча, но посмеиваясь, убрал экран жестом, нажав что-то на своём браслете.

– Вы себя так вымотаете, Ульрианна. И в итоге играть будет не с кем.

– Ах, вот оно что! Только ради этого вы меня бережёте? – пыталась прошипеть я, избегая встреч с древними словами.

Серафим подал мне стакан воды. Залпом выпив холодную прозрачную жидкость, я блаженно смотрела в высокий мозаичный потолок. В животе заурчало.

– Вы голодны. Позвольте принести кайер? – и тут же осёкся, испуганно глядя на меня.

– Ни-че-го, Серафимушка… – панибратски исказив его имя, чего геммы не любят, я довольно ухмыльнулась. Отомстила за предложение выпить мне стаканчик свежей крови. Мне вспоминался порой тот милый суп, что заботливо готовили для меня дети. Я по ним скучаю, по моим негодникам. Проказникам, шалопаям…

А мне теперь приходится ковыряться в фолиантах, рыть и забивать свою головку тем, от чего я пыталась избавиться. Чувствовала, что ночью моё сознание разразится встречным кошмаром, разбуженным внутри меня древними языками.

Нужно из последних сил доползти до Януша с Шоаном, выпросить какое-нибудь снотворное.

– Может, на сегодня хватит? – в золотых глазах Серафима было некое подобие жалости, чего я хотела бы избежать.

– Я в порядке. Всё хорошо.

– Как вам архивы? – спросил вежливо он, гордо поджав губы. – Я их все объединил и разбил по группам.

– Очень удобно, но несколько мало. У вас есть основы, но за пятьсот лет всё могло исказиться давно.

– А как вы тогда узнали и смогли выучить их, если всё уничтожено?

– Люди не все такие… Крупицы собирались и шлифовались, язык переходил от одного потомка к другому. Становился историей.