Космические совы. Откуда я пришла – туда уйду

Он всё делает так,

чтобы в этом придурношном мире

стало тихо для женщины,

плачущей для себя,

для которой всеобщее равнодушие – нуль.

Совести нет. Вместо неё хлыст,

бьёт себе в радость то, что уже не живёт —

самый краткий срок у ненужной любви.

Для твоей – термоядерный кровоподтёк.

И втыкается дюжиной внутрь истошное «ню»

благовестным припевом, испорченным

в нотах «ми»:

«ты терпи, я немного ещё посплю».

«Потерплю. Не проснёшься – я буду жить»…

твоя

Я твоя в наших диких заброшенных вёснах,

Позволяю тебе шить из нежности новое время,

Об которое трутся сварливые жадные чайки

И киты-великаны, пуская фонтаны, смеются.

Для тебя я шептать буду странные тайные звуки,

Отдавая тепло, растворяясь в бездумных объятьях,

Танцевать без одежд, выгибая в движениях, тело

И бесстыдно желать миллиардный раз поцелуя.

Я твоя сумасшедшая, дерзкая, вздорная леди,

Разрешаю тебе выпивать моё бурное море,

Пусть меня обругают чужие сонливые боги,

Буду медленно таять с тобой, упиваясь любовью…

Глупые бабочки

Тесно под твердью скрипучего неба.

Грязные дворики, мыльные лужи.

Скучно от взгляда на лица ванильные,

Хочется выть, только голос контужен.

Город-коробка, с бантом канатным,

Травит жавелем гремучие нервы.

Здесь одиночество чистит карманы

От залежавшихся милых волнений.

И лишь во снах оживают желанья.

Глупые страсти стремятся к грехам.

И киноварною ягодой пахнут

Губы, что впились в сухие уста…

Липкое утро дышит в затылок,

В гвалте теряются зыбкие сны.

В крохотном теле желанья ютятся,

Бабочки в них опыляют цветы…

Живи для меня

Живи для меня в этом мире, где всё осторожно,

где в каждом из звуков внутри есть своя тишина,

чтоб наши больные надежды имели возможность

вдыхать синегрудое небо, сжигая сердца.

Ещё не успели поймать мы из уст поцелуи,

от мыслей – касаться друг друга – прикрыты глаза,

и нежность дрожит, протекая по телу гипюрно,

да так, что у бога скользит по щеке слеза.

Живи для меня в этом мире, где ландыши вянут,

где цвет от черёмух спадает, как снег в декабрях,

чтоб наши уставшие души сошлись у трамвая,

в котором есть место для двух, и одно для костра.

Ещё не успели мы смять одиночества письма,

испить на двоих угловатую жизнь, не спеша,

но тянется сладкою ватой болтливое время,

пока нас волнует живое под шум камыша.