Пришельцы

Она всегда и во всём знала истину и совершенно безапелляционно сообщала её мужу, подчеркивая непременно, что она в этом разбирается и никаких иных мнений не приемлет.

Её публичная жизнь вне собственного дома была разительным контрастом, поскольку являла миру серую малозначительную мышку с вечно перепуганным взглядом и сбивающейся речью. Но к её выгоде, муж не мог созерцать свою жену в общественной жизни и потому составлял представление о ней на основании её же собственных рассказов, из которых вздымалась грандиозная фигура героини труда, на чьих хрупких плечах покоилось благополучие той сферы, которую она облагодетельствовала своим деловым присутствием.

Тех гигантских усилий, которые она возносила ежедневно на алтарь общественного благополучия, было, с её точки зрения, совершенно достаточно для того, чтобы она могла освободить себя от всех домашних забот и, более того, требовать ежеминутного сострадания со стороны мужа. Являясь домой, она валилась с ног от усталости и, картинно закатывая глаза, сетовала на толпы дураков, которые донимали её на работе своей глупостью и непрофессионализмом.

Широкими масками она набрасывала картину своей незаменимости в решении сложнейших проблем простых рабочих будней. И изумленный Николай не уставал восклицать: «Мама дорогая!» – что являлось в его лексиконе крайним выражением чувств.

Наконец материализовался Николай. Он переоделся. Одежонка из секонд-хенда: футболка и штаны, первоначальный облик которых трудно было опознать из-за усталости от их использования.

Но это, всё-таки, было лучше, чем первоначальный наряд. И лицо его заметно разгладилось и озарилось улыбкой. Возникло ощущение, что это либо другой человек, либо биоробот, которому переключили программу.

– Ну что, понесли мясо к столу?! – подмигнул он.

В свои 54 года Николай практически облысел, остатки седых волос окаймляли лысую макушку как жерло затухшего вулкана. Его усы стали также совершенно седыми и уже не топорщились как прежде, будто у резвого таракана, готового к любым радостям жизни.

«Ты бы подкрасил усы, – предложил как-то я ему, – уж больно они у тебя седые, они тебя старят!»

«Да ты что! – возмутился он. – Зачем мне их красить?! Это уже старость».

«Ты в своём уме? Какая старость в твои то годы? Живи и радуйся жизни!»

Но он только раздраженно отмахнулся:

«Не говори глупости!»

Его фигура, незаметно утратившая мужскую стройность, оставалась крепкой, но выделялась выпуклым животом.