Стихотворения

«Так снег здесь переходит небо…»

Так снег здесь переходит небо,

ступеньками там становясь,

где перевёрнутые воды

растут сквозь грязь

мою, густую и родную,

что стала кожей, речью и

лицом, что левою рукою

я отмываю до крови,

до этих вод, до плеска рыбы,

что поймана на смерти страх,

до слов, которым я поверю,

смолкая в прах.

Так нас ведут поодиночке

за снегом бубенцы из мглы

и протыкают света точки

зрачки зимы,

и кровь течёт по целлофану

когда-то бывшего лица,

и снег идёт навстречу снегу,

в лицо дыша.

«Вот – родина вторая, что с начала…»

Вот – родина вторая, что с начала,

как будто вторник, на меня стучала —

на телеграфе дивное письмо

лежит и дышит в мясо сургучом:

вот родины предел. Начни сначала —

земля твоя, что изнутри всё знала:

я был агент конечно же двойной

лежал межъязыковою войной —

и русский весь язык казался узким

заштопанным, как влажный перегной.

Вот родина – прекрасна в умиранье —

лежит внутри и нефтяной волной

подожжена, как спичкой, дирижаблем —

и небом, что горит передо мной

едва-едва – как Пушкин, в поле жабры

свои оставив февралю, бежит

на Родину, что первая, корягой

из речи чёрной, словно зверь, дрожит —

где мяса письмена из мягких лёгких,

где свет, прошитый светом, в снег лежит

лицом своим – теперь невиноватым —

где всяк Харон по-русски, говорит.

«То отражение, что держишь ты…»

То отражение, что держишь ты,

пытаясь его – словно бег – упустить

в кадры, застывшего вдоль, кино —

остаётся тобой всё равно.

Скажем: ты говоришь, что оно

проговорило тебя – верно

и первое и второе, или

вся соль здесь в шиле,

в нитке, за шилом лежащей и

связующей края вашей пустоты —

твоей и того, второго —

совсем другого.

Так каждый раз повторяешь речь,

которую он так хотел сберечь

в молчанье своём – за которым грай

что изрекай

ты, как будто не одинок,

а ломоть из стаи тех сорок —

срок бы закончился прежде, чем помер

ты – и в том был номер,

что оставался бы лишь один

когда ты таял весной средь льдин,

в которых земля притворилась хлебом

и – где он не был

пока что ты отпускал синиц

лакать его все сто сорок лиц,

а он тебя охранял от смерти

как пёс от цепи.

«Сдиравший землю самолёт…»

Сдиравший землю самолёт

летит за гладкою стеною —

её касается спиною

шершавою, как стрекоза.