Когда ты не сам по себе. Стихи, написанные за решёткой

И я почти совсем уже на воле…

Но как мечты порой бывают хрупки!

Мадам взглянула пристально и волгло,

прошлась по мне, как стоматолог буром,

и вдруг спросила: «Ты, наверно, долго

не пользовался женскою натурой?».

Я промолчал. Момент такой скандальный,

что напрочь мне отшибло страх и память:

она была такою сексуальной,

что невозможно было не растаять.

И я (не надо никаких оваций),

вздохнув, ответил: «Вы мне симпатичны.

Но ваш мужик – он мастер провокаций.

Быть может, всё спланировал он лично?».

Она смеялась. Долго так смеялась.

И я ушёл – простой советский лапоть.

Конвойный ждал. Она одна осталась,

а я не знал – смеяться или плакать.

И снова – зона. Как-то так, вполсилы

спросил помдеж, заранее не веря:

«Ну, как моя? Ты сделал, что просила?

Учти, я это тщательно проверю».

Потом пришёл – большой, медузно-слизок,

не выносивший безобидных шуток,

и за мамзель, с которой не был близок,

впаял мне карцер. Аж пятнадцать суток.

* Помдеж, ДПНК – дежурный помощник начальника колонии.

* * *

Разве я думал, что каждый

станет мне дорог когда-то,

кто испытал хоть однажды

крайнюю степень утраты?

Сам я живу, как придётся.

Мне себя вовсе не жалко.

Жизнь – как октябрьское солнце:

светит, да только не жарко.

Жаль мне других – им похуже,

их искалечены души,

им и тропиночка уже,

жизнь их — якутская стужа.

Кто из них станет оседлым?

Снова они пролетели.

Гонит их ветер осенний

в логово белой метели.

Худшего не приготовить,

если не держишься стайно.

И не узнает никто ведь

их величайшую тайну.

* * *

Если можешь, грустить обо мне перестань,

я – плешивобородый, безумный старик.

Но безумие это – всего только грань,

беспросвета, что рядом со мною стоит.

И в начкаре мне чудится Понтий Пилат,

что на казнь нас обрёк, и трепещет душа,

и тоски интермеццо выводит пила,

на ветру озабоченно так дребезжа.

И не в такт ей топор сучкоруба частит —

выбивает из ритма его комарьё.

Пусть за музыку эту Всевышний простит —

он всё знает: в неволе слагают её.

Докурю свой затаренный раньше бычок —

Вот и кайф на минутку я снова словил, —

и вонзается в сердце горячий смычок

трясогузки, поющей о прежней любви.

* * *

Есть неразгаданные тайны:

ответа нелегко добиться,

зачем в тюрьме сентиментальны

бывают лютые убийцы.