Когда ты не сам по себе. Стихи, написанные за решёткой

Трещит бензопила.

Тут требуется выучка тарзанья.

И умывает руки, как Пилат,

начкар, что нас обрёл на вымерзанье.

Я штабелюю на кругляш кругляш.

Хмуреет то, что не было так хмуро.

И расколоть на плахи толстый кряж —

сложнее, чем бросок на амбразуру.

Стон обречённых на распил лесин.

Здесь зэки. Их никто нигде не любит.

И вкалывают из последних сил

сухие, обезжиренные люди.

И завтра то же будет, что вчера,

и жалят нас снежинки, словно осы,

и стужа, будто черная дыра,

всосёт в себя своим большим насосом…

О многом я уже позабывал,

но жизнь была не слишком-то кривая,

поскольку нашептал лесоповал,

что лишь надежда сердце согревает.

БАЛЛАДА О БАРАБАШКАХ

По ту сторону жизни, хоть вейся ужом,

воля вовсе не светит, коль нет ни шиша.

Как же выжить теперь в этом стане чужом

этим хитрого кума глазам и ушам?

Он давно затаился в углу, как паук,

он сдавал всех и вся, не боялся того,

что, казалось бы этот оправданный «стук»

обернется погибелью страшной его.

И узнали в отряде, что Сивый – стукач,

приговор был суров: нам не надо «ушей».

И уже был назначен внештатный палач,

только Сивый ловить и не думал мышей.

Он придумал спасенье себе на ходу,

когда волны испуга топили корму,

и заточку он в сердце всадил пахану,

чтобы шкуру никто не дырявил ему.

Пусть червонец накинут – зато не конец,

не увидишь свои на земле потроха.

И подумали зэки: стукач – не боец,

значит, эту подставу смастырил пахан.

Тут какая мораль? Мы её не найдём.

Продолжается жизнь. Всё своим чередом.

И отрядным назначен стукач паханом,

а другой барабашка стучит о своём.

* * *

Я ещё вроде как бы живой,

хоть подвергся губительной порче.

Горячо мой любимый конвой,

будь построже со мной и позорче.

Я такой, с позволения, гусь —

не японский, не шведский, а русский,

я сквозь стену в момент просочусь,

на прощание сделаю ручкой.

Я давно свою боль отрыдал,

не печалюсь по поводу денег.

В моём голосе даже металл,

если кто за живое заденет.

Вот иду по зелёному мху

под всевидящим оком конвоя,

а душа моя где-то вверху,

где-то там – высоко надо мною.

* * *

Идёт помдеж* – лоснящаяся будка,

усы поникли, как в мороз петунья.

Жена помдежа прячет в чернобурку

своё лицо – такая же хитрунья.

Меня помдеж к ней давеча спроворил

за ней таскаться, чтоб таскать покупки.