Эпос о бессмертном Ивановиче

лужами на рулежках, помнивших те дни, когда отражаясь в море огненными факелами улетали в ночь самолеты под дружный дребезг стекол всего поселка, население которого пребывало в уверенности, что крыши протекают по вине военных, и в отместку тоталитарному прошлому разбирая оказавшийся никому не нужным после развала СССР аэродром, унося с собой камень, согнутый металлический прут или торчавший из земли кусок железа и проклиная фашистов, в годы войны выложивших шестигранными плитами взлетно-посадочную полосу, обрывавшуюся у моря, на берегу которого Харчук провел свое детство – в Афродитовке тогда еще не знали проблем с водой, каждое лето работал фонтан с трубящим в горн пионером, мороженое в бумажных стаканчиках стоило семь копеек, в участки земли раздавались желающим по месту работы бесплатно, и в те давние времена, когда по всему западному побережью Крыма как грибы после дождя появлялись садовые товарищества и кооперативы, строились дома и магазины, санатории и детские сады, больницы и школы, музеи и библиотеки, котельные и свинарники, без которых нельзя, на улице Будущего вырос двухэтажный дом с накренившейся со дня постройки башенкой и прилепившейся ко входу стеклянной верандой, пристально следившей за выкрашенной зеленой краской беседкой в саду и усеянным опавшими грушами асфальтированным пятачком перед железными воротами, принадлежавшими какой-то приморской базе отдыха, чье название вместе с изображением спасательных кругов кануло в небытие, оставив на память два бледно-голубых пятна, закрасить которые Харчук собирался с тех пор, как, разочаровавшись в городской жизни, он вернулся в Афродитовку, уволившись из одного института за отказ писать на профессора донос, заявив, что он “ничего такого” не знает, худощавой наружности мужчине в костюме мышиного цвета, выпуская струи сигаретного дыма сверлившему взглядом Харчука, неожиданно добавившего, что он и в будущем ничего не узнает о профессоре, так как они с ним не друзья, и хотя Харчука предупредили, что, надумав валять дурака, он гарантирует себе большие неприятности, вместо доноса, не сходя с места, он написал заявление, что считает себя дураком, в результате чего вызывать его перестали и вопросов больше не задавали, но из института ему пришлось уволиться по собственному желанию после того, как, вызванный на другой день в отдел кадров, он услышал в свой адрес, что "нам здесь дураки не нужны", и, поскольку Харчук, как это свойственно переводчикам, был неисправимым оптимистом, полный надежд

Красота