Есть только острова

Как он качаясь, сгибаясь в дугу,

след оставляет на диком снегу,

как он с щетиной и криком во рту

переливается в лунном свету…

Что его гонит дорогой такою,

кто научил, что в ночи нет покоя?

Сердце разбил он под звёздной рекой —

кто его выпустил, что он такой?

И в этой пьяной его кривизне,

невыносимости, крике, вине

ты, как почувствовав что-то родное,

скажешь, что это живёт и во мне…

Ты ведь до лета ночуешь зимой,

ты, если холодно, хочешь домой,

ты исчезаешь средь ночи и сна —

кто-то глядит на тебя из окна.

Ты сойди, смотрящий с неба, и разрули…

Ты сойди, смотрящий с неба, и разрули

все дела мои, что наваленные кули.

Человек, живущий, ставший на самый путь,

должен верить в бога, в силу, в кого-нибудь.

Должен быть ответствен кто-то, хотя б один,

кто тебя обнимет, глянет и скажет: «Сын,

гражданин из праха, обморок забытья,

вижу, весь устал ты, знаю, душа моя…»

Прописные боги, сборщики блох, цари,

атеизм из космоса и механизм внутри

из глубокой призваны смерти, из немоты,

дать такой опоры, чтоб не растёкся ты.

А иначе, видишь: встать бы, да нет на чём —

океан безумия с брезжащим ввысь лучом,

ни любви-войны, ни почвы, где соль да жаль,

но тобой забытая – жидкая эта даль.

Знать её не знаешь, хоть и сама она

из тебя сочится, из наяву, из сна,

хоть и ровно дышишь и не согбен в дугу,

но так часто носишь бездну в своём мозгу.

За дела сердешные – хаос и полный швах —

ты на чёткой родине речью чужой пропах,

ты живёшь, как будто ищешь, идёшь домой,

на слова-сигналы: «Где же ты, милый мой…»

Струнка, пуговка и зерно

Знаешь, наверно, ты будешь смеяться,

но струнка, надорванная в са?мой груди,

красная пуговка с надписью «всё»,

не пробившееся из груди зерно с отростком,

все пресловутые последние условия,

где ты по-детски слаб и пронзителен,

то, ради чего темнишь под солнцем,

то, что связывает по рукам и мозгам,

они всё же есть, хотя и припрятаны —

струнка, пуговка и зерно —

на них возможно случайно нажать,

и ты скажешь: «Ой, я порву вам горло.

Я сдохну тысячу разных раз,

я выползу новым червём из могилы,

но не смейте трогать, даже упоминать

струнку, пуговку и зерно…»

Сентиментальный зверь с обиженной кровинкой,

давай вместе плакать носом в плечо,

стыдиться жемчужинок на детском лице,

чувствовать, что звери как человеки.