Есть только острова

От этого зуба, болящего прямо в небе,

от нерва, дрожащего в охающей груди,

от страха, радостно бьющегося в поджилках,

не деться в тишь, не пригодиться по-своему…

Будет стараться он тихо и надрываться,

будешь выходить на балкон и ловить нутром,

смекая охотничьим глазом, вдыхая звериным нюхом

и говоря наобум: «Всё прошиблено гулом».

Как облитые нефтью какою…

Как облитые нефтью какою —

сущей ночью, где осень да тьма,

спят раздолья, холмы за рекою,

спят дороги, деревья, дома.

Под звездой, что всегда есть и будет,

под крестами, где сырость да гладь,

спят в земле осторожные люди,

потому что положено спать.

Надо думать, дубеть, видеть в оба,

зачинаться, ковать медяки,

чтоб, пробившись из са?мого гроба,

средний палец стрелял из руки.

Уязвлять эту жизнь перед теми,

что, припомнив, сказать бы могли:

«Он оставил имущество, семя,

размышления, горку земли…»

Нет вопроса важнее ответа,

что не может когда-то быть дан, —

не затем, что оставишь всё это,

а за страх непонятливый сам.

Страх, где кровь неизвестной орбиты,

где, на осень смотря и листву,

словно сонною ночью облитый,

понимаешь, что всё наяву.

Голос ребёнка

Как вдохнёшь цветок, что уж свеж по виду,

будто Бог его про?нял и уронил,

что невольно чувствуешь, как ты выдан

с потрохами весь, что уродлив, гнил…

Будет до?лог в будущем он, цветущий,

что сейчас заметно, пусть и вчерне:

много жести скрыто в нём, много прущей

из корней уверенности во сне.

Умудрённой тверди твоей не слыша,

в полудетском смехе забился он,

много скрыто зёрнышек в нём и вспышек

из отборных горлышек и имён.

Словно ангел, вылупившись из света,

не дышал спасенья ни одного,

в первый раз глазами обвёл планету,

и в глазах – счастливое ничего…

И ни рок, ни зависть, но ярко вспыхнув,

как макнули тебя с головой во тьму,

ты у врат его замираешь тихо,

не позвав, но просто придя к нему.

Сколько в этом краю не в порядке…

Сколько в этом краю не в порядке —

несчастливых, убогих, кривых,

как прекрасны газоны и грядки,

как усердны усилия их.

Средь веселий и праздников грубых,

в пору пахоты и борозды —

нелюбимых, безвестных, беззубых —

голоса благородной беды.

Ты, столица окраин дремучих,

где заблудшие дети твои,

самых горьких своих, самых лучших

научи, как им есть, напои.