Есть только острова

И лишь са?мой ночью, когда зимою

под столбом фонарным, подбитым тьмою,

если будешь молча, почуешь может —

ты внутри гиганта, что вымер всё же.

Но когда бы здесь ни цвелось, ни прелось,

его синь и зелень, цвета и серость,

всё живут в тебе и свербят знакомо

из природы сердца, из чувства дома.

Потому что телом, умом – подавно,

ты к земле ребристой прикручен явно,

потому что, как ни прощайся с нею,

ты куда роднее, слабей – сильнее…

Гул

Ушибленный звоном, вытряхиваешься на балкон —

воздух простужен по швам, и чуден гул,

слышишь у-у между звёзд и тут понимаешь:

ночь с воскресенья на понедельник…

Ночь с воскресенья на понедельник – всё ещё город,

зверь, готовый к прыжку, зверь отлежался,

красным утром начнёт попадаться навстречу,

борзеть, огрызаться, чесать неуклюжими лапами.

Вылизаны гашёные улицы, открыты звонки,

приняты улыбки на лицах, рассужены планы,

запущен дубовый маховик лесной болтовни —

будет неудобно и нужно, будет крохотно…

Гул, который преследовал тебя не по дням,

гул, отзывающийся, как медленное колесо,

гул, какой набивался в углы-извилины,

в карманы, в подмышки, в отапливаемой груди —

ты будешь вибрировать так, как он запрещает,

надсадно присутствует в сделанном сгоряча,

в сказанном впопыхах, пропущенном между слов,

честный, медвежий, прошлый, непоправимый.

Ты ли сказал себе сам «я сделаю так» —

сделаешь эдак и тут ещё удивишься.

Будешь искать причины, пока не поймёшь:

всё же не сам по себе ты, но просто гул.

Гул, который построит электрические города,

засветит в них улицы, посе?лит зазевавшихся людей,

смешает и размозжит, напои?т обжигающим цветом,

перессорит и раскидает за семь сотворённых дней…

Но в ночь с воскресенья на понедельник, когда ещё город,

он опять зазвучит по-свежему и с вышины,

похмельная плоть обрастёт новизной и разумом,

научит любви и добровольному хлебушку.

Сердце, раскатанное на кухонной смерти-доске,

блин с обожжёнными материками, просветами моря,

замёрзший снегирь на дребезжащем кусту,

осенняя прель над припасённой зеленью —

все эти чувства, жалость к тому, что уже

не отзывается и не гудит с надрывами,

не остановят того, что должно пропитывать

в городе, в плоти, в уме, в иступлённом небе.