Четвёртая стража

Черноглазая, как азиаты с базара,

ежевика холмы захватила, склон заплела

сухою колючкой —

на манер тягучего их мотива, загадочного напева.

Похоже, что скоро арбы заскрипят,

верблюды надменно войдут, свысока

окинут город на том берегу,

глинистый спуск к обмелевшей Кубани, —

вышагивая с хитрой опаской,

глаз лиловый кося на завёрнутого в халат седока,

что сонно гундосит без слов

и лыбится, как Шакьямуни, сомкнутыми губами…

«Последняя станция перед ночным перегоном…»

Последняя станция перед ночным перегоном.

Невидимый сцепщик железом гремит под вагоном.

Облезлый пакгауз и леса неровная кромка —

вот всё, что мы видим. Дымится пороша сухая.

Военный достал анекдотами, не просыхая.

За стенкой фанерной младенец курлычет негромко.

Ещё по-над крышами светится неба полоска,

и сумерки медлят вступить на манер подголоска

во всё, что звучит и проходит, как будто навеки:

в прерывистый свист сквозняка и шипение пара,

на мёрзлый перрон, где целуется поздняя пара

в виду семафора, смежившего сонные веки;

ещё впереди, за холмами, весь настежь распахнут

степной горизонт, где опустишь фрамугу – и ахнет

наотмашь, навылет, по скулам, всей силищей сжатой…

Но день на исходе.

И тамбур, где куришь одну за одной – всё едино,

что выход в долину, где сумрачный ждёт провожатый.

Куда-то несёт и несёт нас по белой равнине,

по родине нищей в овражной, репейной рванине,

ошмётки отброшенных вёрст задувая под двери.

В изножье плацкарты, где пахнет обувкой и щами,

валяясь вповалку, чужими зажаты вещами,

и стыки, как стопы тяжёлых терцин Алигьери,

считая сквозь дрёму, сбиваясь со счёта, взлетая

во сне к потолочному своду: там нить золотая

мерцает в плафоне, не мытом с начала творенья, —

где хлеб и вино мы по-братски делили с тобою,

и кровь в перепонках шумела, подобно прибою,

мучительно долго и внятно для слуха и зренья.