Четвёртая стража

Из письма

…Я пил ледяную осеннюю воду Тобола,

полтину всучив перевозчику вместо обола.

Фонарь нам светил вдалеке, иногда пропадая.

Тогда над причалом сияла звезда молодая.

Я пил, задыхаясь, под нами плывущее небо, —

свободен от писем твоих и насущного хлеба,

как вольноотпущенник от неразлучной колодки, —

по пояс свисая к воде из хароновой лодки.

Какие снега нас в таёжной глуши заносили!

Там МАЗы гремели, сирены в порту голосили.

Начальник на карте маршрута чертил биссектрису

рукою железной, как то подобало Улиссу.

Ахейское солнце слепило сквозь дыры палатки.

Ломами гремя, уходила цепочкой в распадки

разведка. И там, где поляна в подлеске продрогла,

в базальтовый шурф опускали мы тело Патрокла…

Пространство и время охвачены неразберихой.

Когда-то мне точно захочется музыки тихой.

Но что с нами будет сегодня – с тобой и со мною,

стоящими перед троянскою грубой стеною?

Прощай же! Мне нынче приснятся Лернейские скалы,

галеры на белом песке и мои генералы:

ругаясь по-гречески до хрипоты, до упора,

сражаются в кости за жалкую горсть «Беломора».

Равноденствие

Осеннее равноденствие,

год успешно решил уравненье с двумя

известными,

день и ночь столковались на фифти-фифти.

Зарницы обходят сентябрь стороною,

погромыхивая, но не гремя,

выступают на цыпочках.

Бледная синева небесной финифти

ждёт рисовальщика пухлой плоти,

опрокинувшейся в альков

с грудой подушек,

бельём, похожим на взбитые сливки, – в общем,

сюжета с непременным участием

кучевых и перистых облаков.

Ожиданье,

томление духа, бессонница – это то, с чем

непременно столкнёшься,

захотев, наконец, овладеть письмом

с натуры, сбросившей с себя всё лишнее,

или, скажем, как сад, мглисто

проступившей под утро —

в окне ли, в тебе ль самом, —

ещё никем не прочитанной,

как самая нижняя строчка у окулиста.

Так начинается новая жизнь,

чья новизна относительна, – как-никак

первоисточник по-прежнему свеж,

и по-прежнему insipit vita nova,

подтверждая, что однажды забытое —

всё же кальций в наших костях, костяк

первородства, очищенный от слоёв иного значения

и от песка наносного.

Должно быть,

и это всё переменится,

природа не терпит несменяемых амплуа,

темноты прибывает на правую чашу весов,

хотя, возможно, для неё это лево.