Сад брошенных женщин. Стихи, верлибры

чуть тревожно, завороженно

гляжу на летящих грачей. в крови

всё меньше алкоголя, всё больше мраморной крошки,

в длинных мыслях блестят залысины классицизма.

рукописи не горят, но автор стареет,

сморщивается, как яблоко в духовке.

еще несколько десятилетий —

и стихи – большие желтые курицы —

станут обходить меня стороной,

потешные тираннозавры,

пренебрежительно трясти

малиновыми гребешками: «мы не знакомы…»

будто не я создал их… вылупил

из небытия… а ведь это правда:

я только провод оголенный, но не ток,

не голубой сгусток спрессованной боли.

рука, придающая кувшину форму, —

часть кувшина, холодный глоток.

отставь пафос, скромность, эгоизм

и тысячу голодных

химер на жердях.

честолюбивые замыслы кусают

орущего младенца в люльке – как тараканы —

за щеки и за пальчики. и что такое творчество?

выстрел наугад

в первобытную тьму звериную

из мушкета, заряженного тишиной,

пылью, прахом, детством,

сердцем.

паутиной, смоченной слюной.

и что за зверя ты подстрелил?

трехтомник – разрубленный питон.

на несколько частей.

но растет душа.

растет термитник вглубь.

хочешь плавить сталь?

Господи,

используй меня, как доменную печь.

да хоть целую вечность!

человек может быть бесконечным.

чек жизни с непроставленной

суммой дней, с акварельной подписью творца.

борись. люби. стихи.

расти до конца.

веснушки

это – упоение мгновением весны.

тощий медведь выплюхивается из берлоги

и хватает сырой воздух черными ноздрями

в поисках запахов ягод, ароматной тоски

мертвого суслика под настом.

природа, устав от реальности,

от прозы зимних дней,

разговелась овсянкой талого льда,

слопала длинноухого кролика асфальта

и осматривает мир после сна мутными глазами окон

с закисшими веками ставень и жалюзи.

обрывки сновидений еще вращаются в голове

цветными конфетти в стеклянном шаре;

груды снега громоздятся на тротуарах,

груды снега подобны раковинам и унитазам,

выброшенным за ненадобностью на улицу —

хрустальный авангардизм.

земля соскучилась,

земля постанывает от вмятин подошв,

от колотых ран каблуков – горизонтальный йог

соскучился по сосновым иглам, углям, истязаниям…

а ты плывешь на свидание, поющая рыба-пила.