Сад брошенных женщин. Стихи, верлибры

и вот веснушки прыгают с щек в солнечный воздух —

так голые ирландцы сигают

в зеркальную гущу озера с обрыва, —

и позже ты поклянешься на

прозрачной библии апреля

(высохшая ромашка заложена

между откровениями от абрикосов):

когда целовал ее —

ловил языком смешинки,

словно жаба – кисельных, вкусных мошек.

семилетний Галилей

это – карамельное сияние лета:

яйцеклетка природы оплодотворена,

и художник в белой майке и смешной панаме,

с облупленными от загара плечами

раскладывает треножник в парке —

парусник с квадратным парусом.

летний континуум длится.

фонтан, сверкая хромом,

тасует колоду жидких карт из ртути,

показывает ершистые фокусы,

и ветер внезапно вытягивает даму брызг.

вот тени от капель, тень ветра (дагерротип в листве);

птицы вычерчивают параболы,

как дети, дразнят деревья.

весь мир движется,

громадный дворец франкенштейна

тащится на скрипучих колесиках рояля,

и детали

запрыгивают к тебе на глаза,

как беспризорники 30-х на копчики трамваев.

вот так – где бы ты ни творил —

ты всегда нужен миру,

цепляешь ли акварельные рисунки пластилином

к дорогим обоям, получая от родителей

свое первое маленькое средневековье…

семилетний галилей.

и пусть никому, никому не нужно твое творчество:

зыбкий шорох мелодии в чешках —

безумству талантливых.

жемчужина ненастья

сонный дождливый день —

блюдо с вареной рыбой в пансионате.

мы с тобой укрылись в темном номере. валяемся

на кровати,

переплелись медными телами в змеином барельефе.

пока ты дышишь, я читаю тебя,

читаю твое дивное длинное тело —

самовлюбленную поэму

о сладкоголосых поющих пустынях,

о надменных принцессах и загорелых крестоносцах.

несу теплое молоко в горячем шлеме,

не расплескать бы. все строфы – от бедер и талии

до груди и шеи – написаны шрифтом Брайля.

да, я слепой чтец.

я нежно провожу и надавливаю

сильными пальцами, губами

выпуклые символы с права налево.

и затем слева направо.

места, где тысячелетия назад теснилась рыбья чешуя,

а позже поры бледной кожи

лунились лунками для лун, для незримых клещей,

теперь марсианские буквы в движениях

сливаются в жадные слова любви и страсти.

я разламываю тебя, как спелый персик.

вот сладкий сок на пальцах,

и бритые подмышки – бархатистые выемки,

где раньше косточка лежала.