Сад брошенных женщин. Стихи, верлибры

и заманчивые холмы

бесконечной сказкой увиваются вдаль —

камень, брошенный вдоль болотистой гати.

и пролистав две-три страницы, два-три холма,

ты ощущаешь волшебную плотность под пальцами —

еще не скоро наступит сказке конец.

и пьянят по вечерам крепкие, как спирт,

рулады сверчков,

хочешь – грильяж созвездий погрызи.

а на рассвете грубые домики примеряют дожди,

как самки гоблинов – ожерелья…

мечты не сбылись? ну и что?!

ангелы на мотоциклах умчались без вас,

бросили с рюкзаками на проселочной дороге?

жар птица разменялась на зажигалки?

так не грусти, златоуст,

ты – нарисованный человечек на школьной доске,

и тебя медленно стирают снизу вверх,

сейчас виден один бюст, и уже растворяется

локоть во влаге.

жизнь не идет, а прыгает, как царевна лягушка

со стрелой в толстых губах,

по-песьи тащит апорт, и вершины не взяты.

и тишина всё так же неприступна,

и приступ взросления длится,

спущенные колеса велосипеда шамкают

по теплой пыли, и звезда со звездой всё больше молчит.

жизнь проходит, оттесняя тебя к шумящему краю.

Господь давал помечтать,

посидеть за рулем лимузина-мира…

а затем, как щенка, бросал назад,

и вставлял ключ-рассвет в зажигание…

психо

грачи орали в микрофон,

и весенняя капель зеркально морщилась в лужах,

и ворона с лицом голодного ребенка

жаловалась на жизнь кустам остролиста

и дворнику ефиму.

а я искал любимую

в прозрачном лесу девушек,

и каждая девушка вертелась каруселью,

и щебетала на птичьем: «я здесь! я здесь!.

но лопалась застекленная ложь многоэтажек,

акварельный весенний обман расплескался.

не солнце светило, а лягушонок

колыхался в запотевшей колбе со спиртом.

золотистые блямбы играли в хлопки,

береза стояла с пустым кульком в руке,

как сумасшедшая пловчиха

(или венера милосская, упакованная в полиэтилен).

она невпопад смеялась грачами,

но смех не взлетал высоко,

отражался от мокрых деревьев и стен, от света и луж,

как ангельский голос в соборе.

и праправнучки снежинок с грацией ртути

текли по дорогам – по своим журчащим делам.

хромированная венеция,

заросший в блестящих трубках и раструбах Harley.

не обращая внимания на хрупкий храм февраля,

я не мог прийти в себя.

последний снег лежал на затылке,

как обедненный – нет – как нищий уран.

весна – день открытых дверей,

перерезанных вен и рек трамвайными проводами.