Сад брошенных женщин. Стихи, верлибры

нашествие фальшивых алмазов, ре-диезов.

румяная печать снегирей разломана.

вот так в феврале береза надела мамино платье,

и подол ветвей волочился по мокрой земле.

ИНОПЛАНЕТЯНИН

в окне сверкали огни новогодней ели —

точно там стоял толстый треугольный инопланетянин

в игольчато-зеленом одеянии, украшенный нелепыми

ожерельями, стразами. да-да,

такой неповоротливый гость

с другой планеты, и я подумал: а Господь

правильно делает, что не показывается нам на глаза,

иначе мы бы его задолбали вопросами.

упростили (проще некуда), и вот он неповоротливый,

уязвимо-счастливый накормлен кашей

«славься» до пупа.

нет, боги должны оставаться незаметными —

невидимки во время дождя —

вытягивать нас, как тепло из щелей дома,

как печной дым – только вверх или в сторону,

а там дальше – лес настоящий: ели высокие и мрачные,

великаны, не кастрированные цивилизацией…

и я даже не знаю, кто мне симпатичней —

деревья-волки или деревья-собаки.

боги, которые признали отцовство или те,

что даже не обернулись. только однажды

на прощанье взглянули в окно…

там сверкали огни…

красный лес

ты живешь во мне.

и каждое утро подходишь к глазам

изнутри моей головы, точно к французским окнам —

чистое литое стекло разлито до самых пят,

и ты потягиваешься на цыпочках и смотришь

на едва шевелящийся зеленью водопад нового дня,

оставаясь собою.

смотришь на знакомо незнакомый мир after-dinosaurs,

на просыпающийся в сиреневых камушках город…

я подарил тебе яркую каплю бессмертия,

впустил тебя хищной неясытью

в красный лес своего сердца…

когда-то

я целовал тебя, всасывал сладкий дымок

из глиняных рожков твоей груди,

поглощал солоноватую суть

полупрозрачных ключиц и шеи,

приминал пальцами муаровое свечение на лопатках;

я осязал твое сознание —

точно пушистый одуванчик в руке, —

и оставалось только нежно подуть тебе в глаза,

чтобы ты распушилась по спальне,

медленно закружилась тысячей и одной

ласковой лебяжьей иглой…

а потом мы засыпали, хрестоматийно обнявшись;

иногда я вздрагивал в полусне, точно холодильник,

и ты нежно гладила меня по загривку.

наша жилистая от множества проводов квартира

нуждалась в ремонте, словно бедный факир —

в новой корзине для змей-танцовщиц.