Экстерриториальность

Подумаешь, какие барыни —

бычачьи жилы, медный нерв!

Выстраивает трио куб,

а не квадрат, дымя сигарами,

и негру быть не нужно умным,

когда играет соло негр.

Эй, Боб, эй, Билл, под утро стейк

с какой такой отбили дури вы?

Светает – туш! Уж лампы тушат.

Потек луизианский зной.

Рассвет – и никого из тех,

со мной смолил кто это курево,

из тех, со мной кто это слушал

перед последней тишиной.

«Что за блаженство – у окна…»

Что за блаженство – у окна

сидеть, когда за ним луна,

принадлежащая ландшафтам,

какие ты назначишь сам,

и в то же время небесам,

тьме, вакууму, астронавтам.

Взять хоть из сна сосновый бор

в фольге из жухлых серебёр

в час, как и череп твой стал жухлым,

а все равно и за версту

поблескивал, как бы в поту,

подобно статуям и куклам.

А сон-то, он ведь был про зной,

но изливаемый луной,

пустой, как замок, и прохладной,

куда попасть найдет манёвр

любой, кто жил. Кто жил – и мертв.

Измучившийся.

Dеtroit

Для тебя, лежащего в палате,

но не отдающего концы,

виснут синусоидой в закате

поперек всего окна скворцы.

А еще садятся и взлетают

за лесочком, где аэродром,

точно по прямой и не плутают

пчелы с механическим нутром.

Это сердце маленькое в роли

всадника и лошади труда,

стершееся до зубцов в короне

на руках внесло тебя сюда.

Вот и все. И этого довольно.

Что вы нас пытаете, мсье

де ла Мот, про то, что сердцу больно?

Маленькому сердцу больно все.

Госпиталь

А.Ш., D.G.

1

Где зима начинается в декабре

на пустом – только дуб и рябина – дворе

с белками, от дупла до дупла

скачущими, как ртуть,

моя кровь стежками из-за угла

проложила по снегу путь.

Это было в госпитале Сент-Джон.

Группы чаек, синиц, снегирей, ворон.

Хочешь не хочешь, едешь верхом

вдоль подернутых тонким ледком глубин,

и не очень трудно взобраться на холм,

когда в норме гемоглобин.

Это было на озере Клары Святой —

голый дуб да рябина, да дворик пустой.

И я чаще не тем, с кем съедал обед,

а с кем прежде ел, но чье время прошло,

просыпаясь твердил при встречах привет.

И мне было с ними тепло.

И скакала кровь, как рябины дробь,

и опять попадала не в глаз, а в бровь,

и хоть день и ночь говори я

им привет и имя: привет, имена! —

на уме оставалась Мария одна,

и не знал я, что за Мария.