На крыльях зари за край моря

Если верить статистике, как раз здесь.

Прощай, природа

Прощай, природа

Словно наяву вижу, как разбивается детское мое мечтанье:

Итак, сидя-не-сидя за партой, я ныряю в пособие на стене класса, Фауна Северной Америки.

Братаясь с прачкой-енотом, гладя оленя вапити, гоня диких

лебедей над карибским шляхом.

Хранит меня чаща, в ней серая белка может неделю идти по верхушкам деревьев.

Но волею-неволею надо к доске, кто ж угадает, когда.

Ломок в пальцах мел, оборачиваюсь и слышу мой, таки мой, голос:

«Белее конских черепов в пустыне, чернее путей межпланетной ночи //

Нагота, и только, безоблачный облик Движения.

Эрос, вот кто сплетал нам гирлянды из цветов и плодов,

Плавленое злато из жбана цедил в закаты и восходы.

Это он вел нас посреди сладких пейзажей

С низкими ветвями над потоком, ладных взгорий,

Эхо манило нас всё дальше, кукушка сулила

Место, запрятанное в гуще леса, где нет печалей.

Взгляд наш уязвлен и вместо гниения зелень,

Киноварь лилии, синь генцианы горечавки,

Кожистая кора в полумраке, извилистость ласки,

Так, лишь восторг, Эрос. Уверовать в алхимию крови,

Вечные обеты дать миражам, земле детства?

Смириться ли со светилом без цвета и речи,

Никуда не рвущимся, никого не зовущим?»

Спрятал лицо в ладони, а класс за партами смолкнул.

Неведомый, ибо минул век мой и сгинуло поколение.

О своей давешней изворотливости держу речь, когда, предчувствуя многое, пришел к мысли, что собственно не нова, но высоко чтима теми, что серьезнее меня, но не были мне известны:

Сгинуло поколение мое. И города. Народы.

Но об этом чуть позже. А сейчас обряд мгновения

В окне отправляет ласточка. Тот юноша, неужто понял,

Что красота никогда не здесь и всегда лжива?

Глядит на свои палестины. Косят отаву.

Изогнулись дороги, под гору. Рощи. Озера.

Пасмурное небо с единственной ясной прядью.

Повсюду шеренги косарей в домотканых рубахах,

В портах темно-синих, выкрашенных, как велит обычай.

Видит, что вижу и я. Впрочем, был сметливым,

Смотрел так, будто память преображала вещи.

На бричке егозил, чтоб впитать как можно больше.

Откладывал, значит, искомое на черный денек,

Ради сложения из крох идеального мира.