Количество ступенек не имеет значения

Чуть приволакивая левую ногу.

Отчего. Так. Тает. Сердце

Он встречался с ней поздно вечером, чтобы не видеть ее лица. Целовал, потом трогал слабые груди, и она защищалась понарошку.

– Не приставай, – угрожала, – а то я тебе пощёчину дам…

Пара садилась, и девушка, осторожно вытягиваясь на скамейке, клала свою голову мужчине на колени. Тут небо начинало сыпать звезды вниз, затихали шаги прохожих, и вся сегодняшняя ночь собиралась в ее глаза.

– Вот, хочу выучить английский, – вдруг говорил он.

– И я.

– Люблю читать Булгакова.

– И я.

– А что ты делаешь? – спрашивал он.

– Работаю. Иногда до девяти часов сидим. Я раньше в магазине работала, потом эта мастерская открылась.

– Хоть сверхурочные платят?

– Платят. Но так устаю.

– Ты была замужем?

– Была.

– Разошлась?

– Разошлась.

– А почему?

– Не тот человек.

Он опять трогал груди, а она, позволив, просила:

– Давай поговорим, ну давай… Неужели только это?

Нет. Не только это. Утром, пряча догорающий взгляд, он отвозил ее домой, в машине договаривался о встрече, и она, принимая за правду, важно думала – когда.

В промёрзшем переполненном автобусе, беспомощными тоненькими ладонями-стёклами закрывшемся от холода распахнутой зимы, пацан с худым, смурным лицом стоял, тесно прижимаясь сзади к одной с очень мягким округлым под хлипким пальто, и при скользящих по вечной гололедице поворотах ещё больше наваливался, прилипая. Но вот на одной из остановок она резко повернулась и, посмотрев неожиданно смеющимися, приглашающими глазами, шагнула, прорвавшись сквозь шубы, наружу, в темноту и вьюгу зимы, и опять посмотрела: ну же!

Но он трусливо закрылся, и двери закрылись.

Потом дома, на Лиговке, где собственная тень черным демоном металась по жёлтым с пятнами обоям, пацан катался, обезумев от ненависти к себе, по полу, пока, подобрав нож, не резанул руку, чтобы остановиться. Остановился. И замотав тряпкой кровь, побежал в больницу, именно в ту, в которой, так случилось, через пару лет и сам сподобился работать.

А утром падал снег, просто падал. И боль в перебинтованной руке начала проходить.

В комнате, где окна узкими длинными проемами тянулись к потолку и остатки лепки пригнули вниз перегородки коммуналок, под тихую музыку сидела и обнималась пара.

– Ах, ах, – вздыхала девушка.