Я сам нарек себе судьбу

Хоть и косились соседи, а им все нипочем. Любовь у них такая, зрелая. Но через год Иван заговорил, что расписаться, мол, надо. А Аглая стала уговаривать его в Москву вернуться:

– Там я комнату выбью, у меня все справки на руках, что я коренная москвичка. Поедем, Ваня. Ты врачом устроишься, я тоже работу сыщу.

Но Иван ни в какую.

– Не хочу я, – говорит, – родные места покидать. Тут у меня маманя с батей на погосте. Кто за их могилками присмотрит?

Но Аглаю не держал: поезжай, мол, коли душа рвется. Она и засобиралась в дорогу, только поняла, что дитя ждет.

Позднего, последыша. И взяла грех на душу, Ивану не сказала. С тем и уехала.

В Москве пришлось нелегко. Много горя она помыкала, пока устроилась. Дали ей комнату, как живот проявился. Там же, на Сретенке, в квартире с удобствами и с одними соседями, семьей из четырех человек. Комната большая, почти двадцать метров квадратных. Получила пособие как нетрудоспособная, на сносях.

Все ночи напролет оплакивала сына Петеньку, брата поминала да Ивана Пантелеева жалела.

Виновата она перед ним. Ой как виновата! А потом дочка Танечка родилась. Здоровенькая, слава богу!

Когда девочка подросла, устроила ее в ясли и на работу вышла туда же нянечкой. А совесть все мучила. Дочка без отца растет, не дело это. Год еще промучилась и написала Ивану: так, мол, и так. Прости меня, непутевую. Виновата перед тобой. Ответ пришел месяца через два, писала соседка, что болен Иван шибко, с постели не встает, они, соседи, ходят за ним.

Не выдержало сердце у Аглаи, отвезла она Танюшку к сестре в деревню и отправилась в Вершинино.

Застала Ивана еле дышащего, и уж каких трудов ей стоило перевезти его в Москву, одному богу известно! Но выходила, по больницам затаскала, добилась лечения.

И хоть слабый, но живой, заселился он к ней. Тут и узнал, что дочь Танюшка у него растет. Стали жить втроем, расписались. Ему пенсию по инвалидности назначили, тоже хлопот было ой-ей-ей! Лучше не вспоминать. А как Танюшка в школу пошла, пришлось Аглае еще на одну работу устраиваться, дворником по утрам.

Так и жили, худо-бедно, не жили, а выживали, можно сказать. А в середине пятидесятых Иван умер. Долго горевала Аглая. И что за судьба у нее такая мужчин терять! Когда Танюшка студенткой стала, Аглае чуть за шестьдесят было, а тут и сосед по квартире, Кондратий, овдовел. Погоревал он год и посватался.

– Давай, – говорит, – соседка, вместе жизнь доживать. Мои дети вон, разбежались кто куда. Танька твоя скоро тоже упорхнет.