и звук, и отзвук: из разных книг

Я тебя, дурака, не продам.

    1961

Дельвиг

Из трубки я выдул сгоревший табак,

Вздохнул и на брови надвинул колпак.

    А. Дельвиг

В табачном дыму, в полуночной тоске

сидит он с погасшею трубкой в руке.

Смиренный пропойца, набитый байбак,

сидит, выдувая сгоревший табак.

Прекрасное время –   ни дел, ни забот,

петух, слава Богу, еще не клюет.

Друзья? Им пока не пришел еще срок –

трястись по ухабам казенных дорог.

Любовь? Ей пока не гремел бубенец,

с поминок супруга –   опять под венец.

Век минет, и даром его не труди,

ведь страшно подумать, что ждет впереди.

И честь вымирает, как парусный флот,

и рыба в каналах вверх брюхом гниет.

Жизнь канет, и даром себя не морочь.

А ночь повторяется –   каждую ночь!

Прекрасное время! Питух и байбак,

я тоже надвину дурацкий колпак,

подсяду с набитою трубкой к окну

и сам не замечу, как тихо вздохну.

Творец, ты бессмертный огонь сотворил:

он выкурил трубку, а я закурил.

За что же над нами два века подряд

в ночах обреченные звезды горят?

Зачем же над нами до самой зари

в ночах обреченно горят фонари?

Сидит мой двойник в полуночной тоске.

Холодная трубка в холодной руке.

И рад бы стараться –   да нечем помочь,

уж больно долга петербургская ночь.

    1962

* * * («В полуночь петух на деревне…»)

В полуночь петух на деревне

кричал, и в соседних дворах

собаки зашлись, и деревья,

обстав, скрежетали впотмах.

И желуди шлепались оземь,

шурша в прошлогодней листве

как мыши, и шастала осень,

с которой я в дальнем родстве.

Я понял: погода ломалась,

накатывался перелом,

когда топором вырубалось

всё то, что писалось пером;

когда отсыревшая спичка

от медленного сквозняка

шипела и фыркала вспышка,

как кошка во тьме чердака.

И я, ослепленный доверьем,

не ведал, что мне на роду,

но пристально слушал деревья,

уставив глаза в темноту…

    1963

* * * («Еще темны леса, еще тенисты кроны…»)

Еще темны леса, еще тенисты кроны,

еще не подступил октябрь к календарю,

но если красен клен, а лес стоит зеленый,

– Гори, лесной огонь! – я говорю.

А он, лесной огонь, до срока затаится,

он в рощу убежит, чтоб схоронить пожар,

но если красен клен –   и роща загорится

и засвистит, как тульский самовар.

Гори, лесной огонь, багровый, рыжий, алый,

свисти в свое дупло тоской берестяной.