Арматура

В этот раз он зачем-то несколько раз с размаха ударил мажора по голове арматуриной, вспыхнули прожекторы, театральная публика вскочила с мест, зааплодировала и закричала «бис». Со стального прута на асфальт капала кровь. Лёха, отступив, поклонился – и проснулся.

Проснулся осужденным на четыре с половиной года по уголовной статье за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего.

Зыков протёр глаза, провёл руками по лицу и сел на кровати в карантинном отделении воспитательной колонии для несовершеннолетних.

За дверью спального помещения зычно крикнули «Подъём!», и на соседних кроватях заворочались ещё двое парней, с которыми его вчера ночью привезли на «малолетку».

Наступило утро. За окном стояла непроглядная тьма.

Внезапно по нервам ударила громкая музыка. Всем известный живчик пел о том, что настало время пострелять. Богданович подумал, что это особый вид цинизма – будить осуждённых песенками весёлого чудака. Дверь в спальное помещение распахнулась, в комнату шагнул сотрудник в камуфляже.

– Подъём, карантинщики!

Богданович не спал, но не пошевелился. Мамонтов заворочался, хныкнул, сел на кровати. Зыков сгрёб с табурета одежду, начал одеваться.

– Слышь, как тебя! – сотрудник подошёл к кровати Дани. – Давай, просыпайся!

Ватный какой, подумал Богданович, не кричит, не матерится. Хорошо, если тут все такие. Он скинул одеяло, сел.

– Извини, начальник, не услышал, – Даня заметил погоны прапорщика. Он разбирался в специальных званиях сотрудников.

Значит, перед ним младший инспектор режима.

– Надо говорить «извините», обращаться к администрации на «вы», – сделал замечание режимник.

– Ладно, – кивнул Богданович.

– Заправляйте кровати, – в спальник зашёл вчерашний старлей, дежурный по колонии. – Надевайте верхнюю одежду и выходите на улицу делать зарядку.

Он цепко оглядел каждого, крутанул на пальце большой ключ-проходник, вышел.

– Чё, пацаны, как спалось? – застилая одеяло, спросил Даня.

– Кошмары. Будто опять потерпевшего убивал, а мне все хлопали, как будто я актёр на сцене, – мрачно отозвался Зыков.

Богданович бросил быстрый взгляд на него – совершенно безликий тип: тощий, длинный, высокий лоб, тонкие губы уголками ползут вниз. Молчаливый, мучается страшными снами о каком-то додике, которого завалил. С таким ни украсть, ни покараулить не получится.

– Зато мне снилась Москва, – Кирюша, надев очки, оценил заправленную кровать, махнул рукой и зашагал по комнате.