Большие снега

Август

В удаляющемся свисте,

как ударил карабин,

воздух в шорохах и листьях

облетающих рябин.

Влажной лапой гонит тучи

ветер прямо над рекой.

Я держу в руках, как случай,

свой нечаянный покой.

Я давно уже не чаял

так смеяться, так любить,

жечь костры, бродить ночами,

не вино, а воздух пить.

И пускаться без оглядки

по течению реки,

по которой щеткой гладкой

волновались тростники.

А надежды и записки

оставлять в сухом дупле.

Август.

Звездчатые искры.

И томление

полей.

Масштаб

От древнего кургана

до гиблого болота;

от чайного стакана

до чаши с позолотой;

от томского забора

до стен горячей Кушки;

от Домского собора

до крошечной церквушки;

от розы искушения

до прозы из трактира;

от мироощущения

до ощущенья мира.

* * *

То ль мираж, то ли впрямь олень,

и опять до небес пустынно.

Я иду. Рядом только тень.

На увалах базальты стынут.

Кочки,

Камни,

глухие мхи,

да озера чернее сажи.

Так и входят в мои стихи

эти северные пейзажи.

Дом на песках

I

Разносит ветер легкие песчинки

и нарушает мировой покой.

Два взрослых человека строят дом.

Сухой плавник, окатанная галька,

скоба из меди – все им пригодится.

Два взрослых человека

строят

дом.

Потом их остановит поцелуй.

Их дом оставлен, он забыт, заброшен.

Никто из них не мудр, не осторожен,

никто не озаботится судьбой,

никто не вздрогнет —

кто там дразнит чаек?

зачем весь мир, весь этот разнобой?

И счастье, с тех иллюзий начинаясь,

становится, увы, самим собой.

II

Но дом еще не дом, пусть даже кровлю

и стены ты поднять над миром смог.

Ты должен жить удачей и любовью

и женщину внести через порог.

Чтоб все, что было временно и ложно,

ушло, как исчезают боль и страх…

III

Ведь это же неправда, что возможно

нам счастье только в доме на песках.

* * *

Египетский суфлер

не подсказал ни строчки.

Прозрачные, как флер,

зеленые сорочки

не скроют тех, кто гол,

как рощи после пала.

С плеча на голый пол

упало покрывало,

и толпы враз орут,

увидев, меж цветами

танцовщицы идут,

играя животами.

Перегорит звездой,

сияющей без дела,

сведенное тоской,

как судорогой, тело,

но взмахами ресниц

оправданы обиды

отчаявшихся жриц

под тенью пирамиды.