Живая Литература. Произведения из лонг-листа премии. Сезон 2011-2012

Молчаливое время распада,

чья походка как ночь тяжела.

Хорошо, если сердцу не надо

ни восторга, ни страсти, ни зла.

* * *

В эпицентре цветущего лета,

из-под тесно сплетенных ветвей,

долетел отголосок сонета,

что заводит с утра соловей.

Бесшабашне, сильней, сокровенней,

чем в апреле, в зените весны,

где-нибудь над кустами сирени,

и как будто часы сочтены.

Ностальгия, стоишь на перроне,

ожидая, глядишь в никуда.

Погружаются в август ладони,

и дрожит голубая вода.

Рецидив ли? Не ведаю, право.

Я вернулся, усталый и злой,

чтобы впрыснуть счастливой отравы

металлической тонкой иглой.

* * *

Так исчезло мое поколенье,

расползлось как прогнившая ткань.

Словно третье стоит отделенье,

наша хмурая Тьмутаракань…

Только ветер в кустах шевелится,

бормоча всякий вздор, как старик

И секунду какую-то длится

полуночный разбойничий крик

И с великой планеты Разлуки,

из утробы ее ледяной,

привидения, тени и звуки,

прилетают для встречи со мной

* * *

Я Родину выжег железом калёным,

и в столбики пепла свернулись поля.

Не нужно уже притворяться влюблённым

в эти акации и тополя.

И кладбище, отческий дом или школу

горящая воля моя рассекла.

И рухнуло всё, стало пусто и голо,

и вырвалась в мир первозданная мгла.

Вот я – бунтовщик, уничтоживший звонкий

храм, коему может быть тысяча лет,

стою на краю исполинской воронки,

следя, как вокруг стекленеет рассвет.

* * *

Не уходит в туман электричка,

и деревья не стынут в снегу.

Взгляд твой тяжкий и хмурый, москвичка,

равнодушно принять не могу.

Ностальгия нахлынула снова,

то же самое было со мной.

Помню чёрную ночь Кишинёва

и каштан возле дома весной.

Я твой брат по изгнанью и вере,

по земле, что горит на весу.

Безнадёжное чувство потери,

как и ты, молчаливо несу.

* * *

Опять каштаны расцвели

в тенистом парке возле дома,

и так зовуще и знакомо

поют залётные шмели.

Двойник румынского царя

над головами меч вздымает,

но судеб больше не ломает,

страны историю творя.

И я оцепенев стою,

прохладой утренней объятый,

прозрачный воздух горьковатый

в любовной судороге пью.

* * *

Итак родиться в Молдавии, чтоб душу отдать в Америке

Где-то в больнице в Бруклине от моря невдалеке.

В железной её стерильности неуместны истерики,

И вены переплетаются на пожелтевшей руке.