На Черной реке

– И кто им это ядовитое пойло привез? Известно?

– Откуда? Сам черт не скажет…

Любивший сесть на край стола, Погосов искал, на каком из трех столов угнездить костлявое седалище. Но все они были завалены бумагами, и Андрей сел на подоконник.

– Тебе не кажется, что на нас катят? – спросил Грек.

Погосов поднял плечи, демонстрируя неготовность идти дальше скрытых предположений. Плечи у него были узковаты для его заметного роста. (Сам говорил, что фигура у него семитская – от деда). А когда он вбирал в них голову, то казались просто утолщением шеи.

Особенно в сером свитере крупной вязки, который связала жена, родившая ему четверых, чтобы парализовать его донжуанство.

– Не знаю, Валерий. Если ты про тот случай в декабре, то впечатление, конечно, может сложиться…

– А природоохранники – помнишь, в конце года наезжали? То мы лес на профиля вырубаем для сейсмики, то нарушаем среду обитания туземцев. То тундру летом гусеницами месим.

– Да, непонятно. Ведь у Тихарева все схвачено и проплачено…

Так и было.

Иногда какое-то ведомство, случалось, устроит мелкую пакость – но только чтобы напомнить о себе. Зафырчит или ощетинится, как голодный зверек. Тут ему бросают косточку послаще. А если зарвется – натравливают на него зверька покрупнее.

Харлампиди говорил о нерутинности ситуации – и даже о полной ее атипичности. Были и другие признаки – и прямые, и косвенные, – и в общем опыт подсказывал: что-то не так.

Погосов прикрыл дверь в коридор и сгустил свой баритон до баса:

– Если начали катить на Тихарева, я не против.

Но людей-то зачем травить…

Грек выразительно приложил указательный к губам.

– Ты думаешь, слушает?

– Знаю. – Валерий наморщил чело. Его лоб и просился назваться челом. В лице его было нечто иконописное. Черты были тонкие, глаза узко-миндальные, льняной – в барашек – волос набегал на смуглый лоб.

По отцу он был греком, а мать у него была метиской – дочерью ненки и оненечившегося беглого русака. «Оболеневодился», – говорила мать о своем отце, которого Виталию увидеть не пришлось – за ранней кончиной того от невзгод и труда.

– Валер, это правда? – Дверь распахнулась и в нее влетел вопрос Веры Палеес, но не она сама. – Там целое стойбище полегло.

Грек кивнул:

– Да. Извини, Вер, у нас разговор.

Дверь недовольно скрипнула, а Погосов басонул:

– Ну вот, через час уже и Москва будет знать… господа акционеры… а также господа лондонские акционеры… – Он поднялся с подоконника, устало поеживаясь.