Последние из Валуа

Подойдя к стоявшему на коленях у трупа животного Сиприану, он сказал, положив руку на плечо товарища:

– Ну что, пойдем?

– А, – простонал Сиприан, – это ты. Ты видел… видишь?.. Мартен, мой бедный Мартен!

– Да, король перерезал ему горло; но взамен он отдал тебе свой кошелек.

Сиприан протянул кошелек другу.

– Вот он, только я не считал, сколько там денег.

Клу занялся подсчетом.

– Двадцать золотых экю… Жаловаться не на что.

– Ну да – не на что! Да плевать я хотел на эти двадцать золотых экю! Я любил его, моего ослика! Зачем король перерезал ему горло? Это что у короля, прихоть такая – перерезать горло бедным ослам, которые не сделали ему ничего плохого?

– Сиприан, друг мой, – сказал Клу, – то, что случилось, лишь еще раз доказывает, что простым крестьянам вроде нас не следует быть любопытными…

– Но…

– Но теперь ты должен перестать оплакивать останки Мартена и пойти со мной в деревню, где ты не станешь никому рассказывать о пикнике короля, который стоил тебе осла, но принес двадцать экю.

– Но…

– Подумай сам, придурок! Вдруг король прикажет вздернуть нас на этом самом дубе за то, что мы пожелали увидеть то, чего никогда прежде не видели? Пойдем, оставь этого подлюгу, возьми свои экю… и в дорогу!..

Сиприан подобрал кошелек, поднялся на ноги и зашагал вслед за другом. Но, удаляясь, бросив последний печальный взгляд на то, что еще недавно было Божьим созданием, которое умертвил злой король, пробормотал сквозь зубы:

– Подлюгу!.. Пусть они и королевских кровей, но тоже люди, и когда умрут, будут куда больше, чем мой ослик, заслуживать, чтобы их называли подлюгами… и обращались соответственно!

Глава VII.

Дом флорентийца Рене, постоянного парфюмера госпожи Екатерины Медичи, стоял на улице Сент-Оноре, на углу улицы Арбр-Сек. Дом был трехэтажным; Рене занимал его целиком. На первом этаже находилась его лавка, на втором – жилые покои, на третьем – лаборатория.

Вечером 25 мая – часы на главной башне Лувра едва пробили десять – двое верховых, женщина и мужчина, остановились перед этим домом, под вывеской, на которой значилось: «Рене, флорентиец, парфюмер ее величества королевы-матери».

Лавка была закрыта, но из окна второго этажа выглядывал кто-то – как оказалось, сам Рене, который, увидев, что у его жилища остановились двое всадников, поспешил к ним спуститься.

– Флоренция! – сказал он даме, не забыв снять колпак.

– Неаполь! – ответила незнакомка.