До встречи не в этом мире

Тем более, здесь, вдали,

звезды сверкают не так, как в окне. Луна

будит меня, если я притворюсь, что сплю

в скалах у берега. Будто я ей волна,

непревзойденная повторять: «Люблю».

«Учитель! Я дорос до Ваших слов…»

И. Бродскому

Учитель! Я дорос до Ваших слов.

И пусть я не был сызмальства ревнивцем,

я в срамоте моих пустых углов

себя сегодня чувствую счастливцем.

Я помню давний благовест тепла:

на Невском март играет образами,

часы звонят – одну шестую зла

мы, расставаясь, наспех делим с Вами.

Сейчас у нас зимы апофеоз:

закрыли небо жалюзями тучи,

как Самиздат, кусается мороз,

и рвет сосуды диссидентство ртути.

И там, где обрывается стежок

трамвая, что сошел когда-то с круга,

кружит инакомыслящий снежок

приветом от ученика и друга.

Ода грусти

Вечные – очередные сборы:

миг, когда в спешке заносишь споры

грусти на новое место. Вещи?

Вряд ли.

чай вскипятить – никакой помехи.

Все это проще купить, хоть в Мекке

возле холма… А с романом Кафки

можно прийтись и к вагонной лавке.

Впрочем, похоже, он нас застукал:

самый укромный и темный угол

в городе первым узнал о нервной

выходке, что, как полет консервной

крышки над мертвым ансамблем зданий,

входит все чаще в обряд скитаний

ополоумевших ног по лишним

улицам, видимым лишь Всевышним.

Я не пойму, что ему нужнее:

если бы мир был к себе нежнее,

я бы не исчезал в туманах,

производя на бегу в карманах

переполохи, и те же ночи

на полустанках, как волку волчьи

ягоды, мне бы не снились, ибо —

не доскитаться до стен Магриба.

Также терзает простое сходство

тонкой поэзии и сиротства,

светлой фантастики и потери.

Так, что, когда подступаешь к двери,

перед порогом невольно медлишь,

видя в нем некий забытый фетиш,

нервно считая во мгле ступени

в обществе собственной грустной тени.

В общем, увы, дорогой мечтатель:

жизнь – арифметика, знаменатель —

быдло, а ты, по всему, числитель, —

так что тебя еще ждет обитель

в небе, где ты, как птенец под мягким

теплым и нежным крылом, двояким

вдруг осознаешь свой грустный жребий.

Шелест страниц, словно крыльев в небе, —

это твой пропуск, двойник твой, это

неистребимая суть поэта.