Бобылка

– Опять дефолт обещали, и я очень рада, что такие сволочи, как ты, всё потеряют!

Все эти полторы недели мать постоянно обвиняла Инну в подсчёте денег, которых у неё просто не было!

Каждые выходные Инна ставила у окна неудобный стул, и, портя глаза и ломая спину, запоем читала кровавые женские детективы, – Дарью Донцову, Юлию Шилову, Марину Серову. Она не покупала их, брала в библиотеке. Так она «уходила в параллельный мир» от кошмаров своей жизни.

– Вот ты всё читаешь, – попрекала мать,– а на меня тебе плевать!

– А что мне ещё делать?! – кричала Инна.

 – Козой перед тобой скакать?!! Сиди тут с тобой, как в тюрьме! Всю жизнь ты мне искалечила!

– Сука, ещё раз на меня голос повысишь, я тебе череп расшибу!

– А может, мне замуж выйти?

Всё это был блеф. У Инны никогда не было парня, и она ещё ни разу в жизни не целовалась, даже в щёчку.

– А кто мне хлеба тогда принесёт?!! – заголосила мать.

И Инна подумала, что мать всё сделала для того, чтобы о ней никто не вспомнил.

– Хорошо, тогда мы с моим мужем будем жить здесь, – пообещала она.

– Чтоб мне никого здесь не было!!! – взревела мать. – Неужели ты сможешь оставить меня одну?!!

Инне было страшно представить свою совместную жизнь с её капризной и вздорной матерью. Впереди она видела лишь полный мрак, нищету и одиночество, будто они жили в глухой тайге, в ветхом домике, заваленном снегом. Анастасия Владимировна же собиралась встречать грядущую нищету во всеоружии:

– Ты сделай запасы, купи впрок муки, макарон, гречки, риса, – всё, что не портится, – как старушка, озадачивалась она.

 – И ещё возьми баночку, уложи туда петрушку, укроп и перетри с солью, – будет на зиму.

Всё это было более чем странно: мама Инны никогда ничего не закрывала, говорила, что там один ботулизм.

В пятницу, в день рождения матери, Инна встала поздно. Снега по-прежнему не было. Блёклое, какое-то туберкулёзное солнце, просилось в окно. Даже страшно как-то: по календарю – зима, а пейзаж – апрельский.

Инна что-то очень долго умывалась в их нищем, обшарпанном санузле, где никогда не было толкового ремонта.

Грязной, засаленной клеёнке с карточными тузами исполнилось уже двадцать лет. А над ванной обвалилась разномастная плитка, – голубая, зеленоватая, и цвета кофе с молоком, с кленовым листком. Это второй муж матери, Иннин отчим, пьянь безрукая, налепил её напополам с соседом, когда она ещё училась в школе. Зеркальце с трогательным медвежонком и горшочком мёда.